Россия в глобальной политике

Рост военно-силовой составляющей в мировых делах может восприниматься как фиаско дипломатии. Даже не ситуативное, а системное. Легко возразить, что дипломатия – это в широком смысле практика взаимодействия государств, профессиональное международное общение, а таковое продолжается. Его расширение – давняя тенденция. Изоляция от международной среды – санкция, а самоизоляция – большая редкость. И применение военной силы международное общение не отменяет. Наоборот, каждый конфликт сопровождается взрывным его ростом, вовлекающим широкий круг участников.

Тезис о том, что военная сила не отменяет дипломатию, справедлив. Но интуитивное восприятие современных мировых событий как её поражение имеет основания.

Конец дипломатии периода глобализации

К концу XX века долгий исторический тренд формирования общей мировой системы набрал невероятную силу. На протяжении нескольких столетий наиболее значимые политико-экономические и социальные явления, будь то колониализм, большие войны, даже блоковое противостояние после 1945 г., в итоге вели не к фрагментации, а к более прочной связанности мира. Весь XX век международная среда насыщалась и усложнялась. Происходила интернационализация различных профессиональных сфер, то есть всё больше вопросов жизнедеятельности приобретали международное измерение. Взаимодействие с внешней средой (международной системой) становилось важнейшей задачей для каждого отдельного государства.

Соответствующим образом перенастраивалась работа дипломатов как профессионалов международного общения. Приоритетом становилось участие в формировании всеобщей нормативной и институциональной базы, такая настройка отношений с международной средой и её ключевыми участниками, которая позволяла бы извлекать максимальные практические выгоды. Дипломаты фактически попадали в одно сообщество с транснациональным бизнесом и неправительственным сектором, интересы которых, даже если сохраняли приоритетную привязку к каким-то юрисдикциям, не определялись национальными соображениями отдельных государств. Дипломатию глобализации, которая делала упор на нормативное и институциональное оформление международной системы, можно считать конкретно историческим проявлением одного из подходов к международному общению. А именно: формирование норм и основанного на них порядка. Исторически такое положение противопоставлялось дипломатии равновесия (баланса сил) и дипломатии, ориентированной на извлечение ситуативных преимуществ за счёт гибкости и хитрости. Древние греки «признали, что международные отношения нельзя регулировать и вести только при помощи хитрости и силы и что существует какое-то право, стоящее выше национальных интересов и выгод момента»[1]. Но в большей степени формирование основ такой доктрины связывают с римлянами. К сегодняшнему дню её догматика сводится к следующему. Порядок формируется на основе норм, принимаемых международными субъектами, это делает среду менее хаотичной и более предсказуемой, а конкуренция в ней приобретает несиловые формы.

Впрочем, сила тоже нужна: для поддержания порядка и принуждения ревизионистов к его принятию.

В последние годы главными ревизионистами стали восприниматься те, кого ранее считали гарантами мирового порядка. Его осыпание замечали и обсуждали уже в прошлом десятилетии[2]. Оптимизма по поводу возможности его восстановления не наблюдалось. Но всё-таки деградация виделась процессом постепенным, а элементы порядка признавались хотя бы ритуально. «Правилами» манипулировали, чтобы обосновать свои действия. Соперничество вокруг «компромиссных» формулировок международных документов стало отдельным направлением дипломатии. Вопрос фактически стоял так: что лучше – лицемерие вокруг норм или открытое их отвержение? В 2026 г. табу перестали соблюдаться даже формально[3]. Это фиаско дипломатической парадигмы, которая доминировала десятилетиями.

Новое издание дипломатии равновесия

Несмотря на очевидный рост оппортунистического (ситуативного) элемента в действиях игроков на международной арене[4], отход от глобализационной, порядкоцентричной парадигмы дипломатии происходит в пользу другой исторически хорошо известной модели – международного общения на основе баланса сил. Эта практика ассоциируется с поздним Средневековьем и Новым временем в Европе. Вот как в XIX веке «европейское равновесие» определял Антонен Дебидур: «Это такой порядок, при котором все государства сдерживают друг друга, чтобы ни одно из них не могло силой навязать другим свою гегемонию или подчинить их своему господству»[5].

Около века назад дипломатию равновесия сочли дискредитированной. Первую мировую войну интеллектуалы восприняли как провал доктрины баланса сил и присущего ей дипломатического маневрирования. Впрочем, сейчас забылось, что тогда был ещё один аргумент в пользу перехода к доктрине порядка. Его использовали английские интеллектуалы, и сводился он к следующему. Британия может поддержать отказ от доктрины баланса сил в Европе и формирование системы европейского порядка, потому что прежней России нет, а большевистская ослаблена и отброшена на Восток (как результат поражения под Варшавой в 1921 г.)[6].

Вокруг доктрины баланса сил сформировалась реалистская школа международных отношений. Её «нео»-версия интенсивно развивалась в последней четверти прошлого века, находясь в глубокой интеллектуальной оппозиции к неолиберальным идеям, выходившим тогда на первые роли. Как оппозиционные критики, неореалисты убедительно разбирали недостатки политики построения либерального порядка и предсказывали его провал. Теперь настаёт время проверки практикой их собственных теоретических построений.

Адепты баланса сил сформировали два основных подхода. Оборонительный неореализм Кеннета Уолтца постулирует, что государства стремятся к собственной максимальной безопасности. Наступательный неореализм Джона Миршаймера утверждает, что страны стремятся к максимальной власти, то есть к региональной гегемонии. Общим является несогласие с неолиберальной интерпретацией взаимозависимости. У неолибералов на рубеже веков доминировала позитивная интерпретация взаимозависимости, которая представляла её как базу для сотрудничества (хотя изначально основатели неолиберализма обращали внимание и на её конфликтные элементы), а неореалисты настаивали, что она обостряет соперничество.

В силу материальной связанности соперничающим сторонам трудно нащупать и фиксировать балансы сил, которые понимались бы сторонами достаточно одинаково, чтобы служить базой для договорённостей. Интернационализация множества сфер жизни расширяет возможности воздействия на них противника.

Соперничество развивается несимметрично, перетекает из одной сферы в другую. Общий баланс сил неуловим.

Оборонительный неореализм имплицитно подразумевает то же, что и максима Иммануила Канта о свободе, поэтому перефразируем её: безопасность одного заканчивается там, где начинается безопасность другого. Реализация этого в мире материальной глобальности, где все взаимосвязи могут вовлекаться в конкурентную борьбу, проблематична. Значит, вероятна затяжная конкуренция с применением военной силы, но без фиксации баланса.

Реакцией на затяжную неопределённость может стать интерес к формированию более стабильных региональных пространств. По рецептам наступательного неореализма большой игрок может стремиться максимизировать власть в прилегающем к нему пространстве. Когда невозможно зафиксировать баланс сил в отношениях с другими крупными игроками, такое стремление усиливается. Малые и средние страны могут быть заинтересованы в купировании рисков за счёт принятия патроната более крупного.

Такие построения логичны. Однако современная практика даёт материал, который им противоречит. Малые и средние государства получили в последние десятилетия большие возможности за счёт широкого международного сотрудничества и не склонны от них отказываться, даже несмотря на нарастающие риски. В разных частях мира есть державы, стремящиеся к региональной гегемонии. Это широко признано в экспертном сообществе[7]. Вполне вероятно усиление региональной гегемонистической политики крупных стран, экономический и военный масштаб которых в «своих» регионах превалирует. Но претенденты на региональную гегемонию имеют активные или латентные споры с соседними странами меньшего масштаба (зачастую с глубокими и запутанными историческими корнями). Меньшие страны, естественно, опасаются гегемонии региональных лидеров и решения ими спорных ситуаций в свою пользу.

Большинство малых и средних стран испытывают больший страх перед региональным гегемоном, чем перед глобальным.

Для них взаимодействие с внерегиональным игроком – рациональный выбор, чтобы его экономической и военной мощью сбалансировать гегемона регионального. Взамен средние и малые страны могут вовлекаться в помощь внерегиональной державе.

Формирование региональных систем не на основе конфронтации может быть затяжным и сложным процессом, затратным для регионального лидера. Его форсирование, в том числе силовыми методами, бывает результативным, а порой ведёт к обострению обстановки в прилегающих к крупному игроку пространствах, то есть ухудшает его позиции в противостоянии с другими крупными державами.

Сохраняющаяся материальная глобальность (связанность) обостряет конкуренцию, делает её более запутанной и многослойной, «гибридной», что препятствует фиксации баланса сил. Но одновременно (в силу той же связанности) широко признаются ограниченность силы, невозможность достичь максималистских целей исключительно военными средствами, издержки как масштабного конфликта, так и длительного вовлечения в конфликт, ограниченный по масштабам. Поэтому на фоне роста военно-силового фактора остаётся базовая установка на соглашения, а не на войну до парада победы в столице поверженного врага.

Компонент договорённостей на основе баланса сил выражен ныне слабее, чем в прежней дипломатии равновесия. Его трудно зафиксировать, а значит, возможно затяжное противостояние с применением военной силы, то затухающее, то разгорающееся, но не останавливающееся полностью. С постоянными переговорами, но без больших договорённостей. В таких условиях важен потенциал для мобилизации в широком смысле на случай эскалации противостояния, но ещё важнее сохранять устойчивость для затяжного соперничества, в котором нет «решающей битвы», требующей краткосрочной концентрации всех ресурсов.

Связка международных и внутренних трансформаций

Кардинальные изменения международной среды в трёх моментах смыкаются с внутренними социальными процессами, которые идут во всех крупных обществах.

Первое. Меняется баланс между «внутренним» и «внешним». Долгое время росло значение внешней среды («внешнего»), её пытались использовать, извлечь выгоды, а некоторые даже кардинально переделать. Но неизменно доминировала ставка на максимальное в неё вовлечение. Теперь приоритет отдаётся не отгораживанию от внешней среды, но повышению устойчивости по отношению к ней. Другими словами, фокус смещается со стремления оказывать на эту среду наибольшее влияние к минимизации её воздействия на себя. И если на предыдущем этапе «внутренние дела» испытывали большое влияние «внешнего», то теперь внешняя политика становится естественным продолжением дел домашних.

Есть и более фундаментальное проявление трансформации связей между «внешним» и «внутренним». В крупных странах вызревает дилемма между современной внутренней идентичностью (она если не отказывается от традиционных ценностей, то значительно трансформирует их под требования современности) и традиционными геополитическими установками, принципиально не изменившимися за последние столетия. Базовые противоречия сформировались. Катализатором их нарастания и открытого проявления может стать потребность государства в общественной поддержке для затяжного противостояния с внешними конкурентами, которое кажется непрофессионалам безрезультативным. Но общественная поддержка – только одно из проявлений обозначенной сложной дилеммы, работа с которой может стать вызовом для элит крупных держав, по-новому связывая в единый клубок внутренние и внешние вопросы.

Второе. В международной сфере намного сложнее, чем на уровне отдельных государств, преодолеть неравенство и анархичность, которые служат «базовыми настройками» социального взаимодействия разных по материальным характеристикам субъектов. Доктрина международного порядка эксплицитно ставит себе такую задачу: на базе согласованных норм и институтов преодолеть неравенство путём формирования «общего», совместной работы в интересах общей рациональности. Доктрина баланса сил менее явно, но работает в том же направлении: страны, находящиеся в равновесии (то есть не имеющие возможности навязать что-то силой, проявить в отношении друг друга власть) уважали договоры, границы и интересы (права) друг друга.

Более двух веков, с Великой французской революции, имел место тренд демократизации, который проявлялся и внутри обществ, и на международной арене. В его рамках неравенство, конечно, не преодолевалось полностью, но равенство становилось неоспариваемым стандартом. Модели социальной организации, построенные на кодифицированном неравенстве (расовая сегрегация в США и апартеид в ЮАР – самые очевидные, но не единственные примеры), приобретали образ аномалии.

Однако либеральная модель миропорядка не достигла искомого равенства и устойчивой международной организации. Силовое же соперничество (ныне фактически перманентное) без фиксации баланса сил может порождать неравенство и нормализовать практику его открытого проявления на международной арене.

Ведь силовое соперничество само по себе – фактор неравенства, проявление своей власти над другим, приобретение преимуществ, которыми можно пользоваться.

На «внутреннем» уровне неравенство долго ассоциировалось с авторитаризмом и тематикой прав человека (крен делался в сторону прав политических, а также индивидуального самовыражения). Однако на современном витке развития технологий проблемы равенства-неравенства в новом ракурсе куда острее встают в формально демократических странах. Визионеры новых технологий демонстрируют стремление навязать свои моральные стандарты (и выстраивают экономические модели использования технологий, которые это позволяют), которые подразумевают элементы нормализации неравенства[8].

Признаки такой нормализации наблюдаются и на международном, и на внутреннем уровнях. Эти процессы взаимосвязаны, в совокупности они ставят более общие вопросы организации социального взаимодействия. Пока равенство воспринималось как норма, требовался порядок, в котором она обязательно соблюдается. Более того, доминировало представление, что неравенство порождает нестабильность, а значит, расширение практики равенства поведёт к стабильности. На практике торжество принципа равенства означало не только снижение недовольства (неравным положением) и сопротивления соответствующему устройству, но и нарастание разнообразия (неоднородности) за счёт расширения числа субъектов («внутри» – отмена различных цензов: имущественных, расовых, образовательных и т.д.; на международном уровне – распад империй, деколонизация, рост амбиций малых и средних государств). Организация социального взаимодействия на принципе равенства в условиях значительной гетерогенности вызывала трения и на внутреннем, и на международном уровнях. Ограничение разнообразия – это тоже метод организации и поддержания порядка. Его вывели за пределы открыто приемлемого. Но так или иначе к нему обращались, и делали это не только нелиберальные автократические системы. Ещё на рубеже веков ведущий либеральный мыслитель Фарид Закария обратил внимание, что ценности либерализма и демократии перестают идти рука об руку, и, если надо выбрать, либералам придётся отказаться от демократии.

«Технофеодалы» способны поставить вопрос острее, появляется возможность на новом технологическом уровне возродить социальные практики, которые прежде были вынесены за рамки нормальности из-за несоответствия принципу равенства субъектов.

Впрочем, идея равенства глубоко укоренена в сознании современного человека. И кодифицированное неравенство пока выглядит всё-таки откровенной архаикой. Равенство остаётся ценностью. Но оно больше не гарантировано. Из безусловного и перманентного права равенство превращается в привилегию, которую надо приобретать и поддерживать. Тогда неравенство станет не основой для фиксации иерархии и поддержания на её основе порядка, а одним из вопросов взаимодействия с другими для приобретения равного состояния (по сути, просто прав полноценного участия) во внутренней или международной системе.

Развитие обозначенных тенденций обещает нарастание дифференциации дипломатических практик в зависимости от масштабов и ресурсов субъектов. Паттерны двусторонних и многосторонних договорённостей тоже будут становиться более разнообразными с меньшей ориентацией на «общий знаменатель» международного права. Впрочем, последнее совсем не исчезнет.

Современная дипломатия в международных институтах, особенно в СБ ООН, где надо оставаться в рамках догматики международного права, становится по форме казуистичной, а по сути напоминает средневековую практику покупки-продажи индульгенции.

Третье. Исторически государства выходили на международную арену с абсолютными преимуществами (то есть с чем-то, что есть только у них). Но со временем международная сфера стала полем конкуренции за преимущества относительные. Однако в условиях, когда международная среда нестабильна и непредсказуема, взаимодействие конфронтационно, фиксация балансов сил затруднена, а нормы и институты бессильны, получение сравнительных преимуществ – сложная задача. Значит, нужны преимущества абсолютные, имеющие внутреннюю основу – ресурсные, технологические, идейно-интеллектуальные. То, что субъект полностью контролирует и что даёт большую эффективность в сравнении с другими.

И это необходимо сохранить под своим контролем, в том числе примитивно физически защитить от уничтожения или хищения. Тогда можно принять осознанное решение, что выгоднее – пользоваться только самому или сделать предметом международного общения на своих условиях. Иными словами, выстроить механизм извлечения ренты, а также получения сравнительных преимуществ в общении с другими за счёт своего абсолютного преимущества. Сейчас выбор кажется очевидным – делиться на выгодных условиях. Поэтому ставка делается на развитие того, что нужно глобально. Но не является ли такая установка пережитком глобализационной дипломатии и сформировавшейся в её рамках системы мышления? Ведь эта установка изначально сфокусирована на получении сравнительных преимуществ в международной среде, а не абсолютных для собственного развития.

Возможен красивый парадокс. Новое издание дипломатии равновесия, историческое и теоретическое осмысление которой связано с борьбой за сравнительные преимущества на международной арене, подтолкнёт страны (имеющие соответствующий масштаб, человеческий капитал, научную и технологическую базу) к большей опоре на внутреннее развитие за счёт создания фундаментальных новых абсолютных преимуществ.

* * *

Базовая структурная реальность современного мира – сочетание высокого уровня материальной глобальности (взаимосвязанности) и нарастающей идейной разобщённости. Видимо, позади попытки подправить ситуацию в соответствии с либеральной догматикой: посредством универсализации достичь идейной гомогенности необходимого уровня, чтобы материальная связанность функционировала бесконфликтно. Теоретические же подходы неореалистов могут работать в случае материальной деглобализации, это снизит интенсивность соперничеств и позволит фиксировать в них балансы сил, разграничить, где заканчивается безопасность одного и начинается безопасность другого. Элементы материальной деглобализации есть, но налицо и мощное сопротивление множества стран слишком резкому движению в этом направлении.

Теории сочетают дедукцию и интерпретацию исторического опыта. Но история – не хождение по кругу. Базовые вопросы сопровождают развитие человечества. Формируются разные модели их решения, но они развиваются, а не буквально воспроизводятся в разные времена. В терминах диалектики: «синтез» никогда не повторяет какой-то из прошлых «тезисов». Мир находится в стадии формирования нового «синтеза». Реальность не подстраивается под теории. И новое издание дипломатии равновесия не станет копией прошлого, так же как глобализационная модель не являлась копией прежних попыток нормативно оформить и поддерживать порядок.

Миру надо учиться функционировать в несоответствии между материальной связанностью и идейной разобщённостью, для этого нет готовых теоретических решений.

Связь «внутреннего» и «внешнего» не исчезает с кризисом доминировавшей последние десятилетия глобалистской модели, но она меняется и, скорее, усложняется. «Внешний» и «внутренний» контуры образуют единое поле глубоких трансформаций современного общества и поиска приемлемого равновесия безопасности, свободы и развития. На обоих контурах совпадают направления изменений: больше безопасности, меньше равенства, неинклюзивное развитие. Может произойти переосмысление ориентиров: от «можно всем, но не всё» к «можно всё, но не всем». Полная реализация второго вряд ли состоится, так же как не пришли к торжеству первого в предыдущие два столетия. Но система идейно-интеллектуальных координат, с которой соотносятся практические действия, может измениться кардинально.

Статья подготовлена при финансовой поддержке РНФ в рамках гранта № 25-78-10133. Автор выражает благодарность аспиранту МГИМО МИД России В.М. Жорнист за помощь в подготовке настоящей статьи.

Автор: Иван Сафранчук, профессор кафедры международных отношений и внешней политики России, ведущий научный сотрудник ИМИ МГИМО МИД России