В российской дипломатии – особенно в период шестисторонних переговоров (2003–2009) – утвердилось определение «ядерная проблема Корейского полуострова» (ЯПКП). В последнее время аббревиатура ЯПКП перестала употребляться, но проблема, ею обозначенная, не только не исчезла, но динамично развивается, наполняясь новым содержанием. Если сначала её основной вектор был направлен на ядерную программу КНДР, то в последнее время дискуссии вокруг вероятности ядерного выбора Южной Кореи также становятся всё более интенсивными.
Пхеньян с первого ядерного испытания в 2006 г. непреклонно движется по пути создания национального ядерного потенциала и утверждения за собой статуса ядерного государства.
Количество произведённых ядерных боезарядов в различных источниках разнится, но число в 50 единиц принимается как достоверное.
Параллельно руководством КНДР предпринимались последовательные шаги по укреплению статуса ядерного государства в юридической сфере. В 2022 г. был принят «Закон о политике в отношении ядерных вооружённых сил» – развёрнутая ядерная доктрина. Через год, в сентябре 2023 г., Верховным народным собранием КНДР были внесены соответствующие поправки в конституцию страны, закрепляющие право на развитие ядерной военной программы. Лидер Северной Кореи Ким Чен Ын назвал тогда это событие «увековечиванием политики республики по строительству ядерных вооружённых сил», поскольку основной закон государства «никто и ничем не в праве тронуть».
Одновременно с этим КНДР добилась впечатляющих успехов в развитии ракетных систем – носителей ядерного оружия, создав внушительную линейку ракет различных типов: баллистических, как на жидком, так и на твёрдом топливе, включая образцы межконтинентальной дальности; крылатых, гиперзвуковых, способных запускаться с мобильных наземных (в том числе железнодорожных) установок, из подводного состояния и так далее.
Как известно, почти всю первую четверть XXI века международное сообщество консолидированно, с участием всех постоянных членов СБ ООН вело последовательную борьбу за достижение денуклеаризации КНДР. Для этого использовались и дипломатические средства, включая шестисторонние переговоры с целью убедить Пхеньян отказаться от военной ядерной программы в обмен на международно-правовые гарантии по типу «Будапештского меморандума» 1994 г. о гарантиях безопасности Украины в связи с присоединением её к ДНЯО. Ещё более широко были задействованы принудительные меры, прежде всего в виде наложенных США и их союзниками на Пхеньян многочисленных односторонних национальных санкций, но также и в виде санкций, наложенных СБ ООН после начала ядерных испытаний. Самыми суровыми среди них стали рестрикции 2017 года.
Но в последние годы потрясений международной военно-политической и экономической системы проявился комплекс факторов, убеждающих возрастающее число международных игроков в обоснованности и необратимости ядерного выбора КНДР. С одной стороны, твёрдая политическая воля Пхеньяна по развитию национального ракетно-ядерного потенциала, невзирая на многолетние суровые санкции, демонстрация жизнеспособности экономической системы, сумевшей выжить даже в условиях полной самоизоляции в период пандемии ковида, способствовали росту понимания сложившихся реальностей в рассматриваемой сфере. С другой стороны, деформации принципов глобального взаимодействия в мире, устоявшихся после окончания холодной войны, включая «тарифную войну» нынешней администрации США, снижение порога использования военной силы в конфликтных ситуациях, включая американо-израильскую вооружённую операцию с бомбардировками ядерных объектов Ирана в июне 2025 г., окончательно проявили эфемерность «международно-правовых гарантий» в современном мире и подтвердили обоснованность опоры Пхеньяна на национальный оборонительный потенциал, включая его ракетно-ядерный компонент.
Важнейшим фактором в данном вопросе стал феномен беспрецедентного сближения России и КНДР в условиях специальной военной операции, кульминацией которого стали подписание Договора о всеобъемлющем стратегическом партнёрстве в июне 2024 г. и – на его основе – оказание Пхеньяном важной военной помощи России. В итоге Москва первой из великих держав публично отказалась от требования денуклеаризации КНДР, о чём в том числе чётко заявляли министр иностранных дел РФ Сергей Лавров и другие официальные лица. Последним в ряду подобных утверждений стало разъяснение, сделанное 21 декабря 2025 г. официальным представителем МИД РФ Марией Захаровой, которая подтвердила, что российская сторона не проводит каких-либо консультаций с южнокорейской стороной, не обсуждает с ней ни темы, затрагивающие двусторонние отношения Пхеньяна и Сеула, ни тем более «ядерную проблему КНДР» по причине того, что никакой «ядерной проблемы КНДР» для России не существует, так как Москва исходит из оценки, что «так называемая “денуклеаризация” потеряла всякий смысл в новых геополитических условиях».
В последнее время появились признаки того, что Вашингтон и Пекин вслед за Москвой встали на путь корректировки своих многолетних незыблемых позиций по данному чувствительному вопросу. Важным симптомом стало широко комментируемое, особенно оппонентами Пхеньяна, отсутствие в новой доктрине национальной безопасности США, опубликованной в ноябре 2025 г., ранее неизменного требования о денуклеаризации КНДР. Наблюдатели отмечают и изменение риторики Пекина. В «Белой книге» Китая по контролю над вооружениями к 2025 г. отсутствует явное обязательство по денуклеаризации Северной Кореи, что знаменует собой отход от прежней политической позиции. Подобный разворот, естественно, вызывает тревогу в Сеуле. СМИ Южной Кореи пишут: «Дипломатические возможности Сеула подвергаются испытанию, поскольку Вашингтон и Пекин, похоже, снижают приоритет ядерной угрозы со стороны Пхеньяна».
На этом фоне повышается внимание к дискуссиям в Южной Корее о целесообразности создания собственного ядерного оружия. Как известно, дебаты на эту тему там ведутся достаточно давно, регулярные опросы общественного мнения фиксируют высокий уровень поддержки данной идеи среди населения (до 60 процентов). Аргументы, внедряемые сторонниками этих алармистских планов в общественное сознание, традиционны. Так, утверждается, что в ответ на развитие ядерного потенциала КНДР, особенно в последнее время с признаками создания его тактического компонента, необходимо либо разработать собственное ядерное оружие, либо убедить Вашингтон вернуть своё тактическое ядерное оружие на юг полуострова, поскольку ослабевает вера корейцев в надёжность «ядерного зонтика» США, даже в рамках стратегии «расширенного ядерного сдерживания», выдвинутой и осуществлявшейся администрацией Джозефа Байдена и сохраняющейся по сей день.
Тем не менее на уровне государственной власти РК, хорошо понимающей тяжёлые международные последствия ядерного выбора для страны, в том числе фундаментальный ущерб для военного союза с США, данная идея традиционно отвергалась (единственным исключением было одно эмоциональное заявление предшествующего президента Юн Сок Ёля в январе 2023 г.).
Действующий президент РК Ли Чжэ Мён недвусмысленно подтвердил негативное отношение к обоим вышеотмеченным предположениям, появляющимся в СМИ РК.
Да, в определённых секторах американского экспертного сообщества в последние год-два стали появляться идеи о допустимости и даже целесообразности «дружественного распространения» ОМУ среди некоторых союзников, что, конечно, обоснованно привлекает к себе внимание аналитиков в различных странах. Но очевидно, что на данный момент подобные предложения далеки от мейнстрима в американском истеблишменте.
В итоге можно заключить, что в настоящее время наблюдается тенденция к адаптации подходов руководства ведущих держав к реалиям де-факто существующего ядерного потенциала КНДР. Это относится и к администрации Дональда Трампа. Вслед за ним и руководство РК вынуждено если не отказываться публично от требования денуклеаризации КНДР, то искать новые, значительно более гибкие формулировки подхода к данной очень чувствительной для Южной Кореи теме.
Международный дискуссионный клуб «Валдай»
Автор: Александр Воронцов, заведующий отделом Кореи и Монголии Института востоковедения РАН.
