Санкции и мироустройство

13 октября 2015

Односторонние ограничительные меры как новый регулятор мировой экономики

А.Ю. Иванов – директор Института права и развития ВШЭ–Сколково, LLM (Harvard).

Кирилл Молодыко – кандидат юридических наук, магистр государственного управления (Гарвардский университет), ведущий научный сотрудник Института права и развития ВШЭ-Сколково НИУ «Высшая школа экономики».

Резюме: Применение экономических санкций со стороны «либерального Левиафана» – не наказание или попытка ответа на угрозы национальной безопасности. Это первый шаг западной стратегии управления анархическим миром по новым правилам.

Право в отличие от ряда иных механизмов регулирования общественных отношений, включая и международные, подчиняется законам формальной логики, поскольку выросло из рациональной античной традиции и укрепилось расчетливым протестантским духом Нового времени. Если уж слово «санкции»  родом из правовой сферы, то должно соответствовать ее законам, в том числе и формально-логическим.

Теория права традиционно выделяет в норме три элемента – гипотезу (определение обстоятельств, к которым норма применяется), диспозицию (собственно правило или запрет) и санкцию (наказание). Наказание может быть применено только к субъекту, осознававшему (желавшему или допускавшему) наступление негативных последствий, которых законодатель (в широком смысле этого слова) как раз хотел избежать, устанавливая определенные правила.

Созданная в рамках ООН система применения санкций старалась вписаться в эту логику, хотя сам Устав ООН термин «санкции» или его синонимы, обозначающие меры ответственности, не использует, предпочитая говорить о мерах по поддержанию международного мира и безопасности. Но в целом Глава VII Устава, описывающая возможные действия в отношении угрозы миру, нарушения мира и актов агрессии, исходит из правовой логики применения мер ответственности за противоправные деяния и находится в причинно-следственной связи с ними. В частности, эта глава уполномочивает Совет Безопасности ООН, во-первых, определить «существование угрозы миру, нарушения мира или акта агрессии», т.е. объективную сторону содеянного, общественно-опасные последствия и субъектов возможной ответственности, а, во-вторых, решить, что следует предпринять для поддержания или восстановления международного мира и безопасности, т.е. определить меру ответственности, которая может включать различные экономические формы воздействия на виновных лиц и государства.

Была сформирована рабочая группа Совбеза, которой предложили разработать «общие рекомендации по повышению эффективности санкций ООН». Примечательно, что, по мнению группы, «основными элементами эффективной разработки санкций, включая обеспечение их строго целенаправленного характера, являются предварительная оценка, оценка на ранних этапах введения санкций, а также употребление стандартных формулировок и терминов», т.е. максимальная юридизация процесса, включающая надлежащие процедуры (оценка) и использование предсказуемых (стандартных) мер ответственности. Совету Безопасности, помимо прочего, рекомендовано должным образом учитывать при составлении текстов резолюций практическую осуществимость целенаправленных санкций и последствия их введения. А в докладах по результатам предварительной оценки или оценки на ранних этапах введения санкций, по мнению группы, «должны содержаться четкие ответы на вопросы о том, какое поведение Совет Безопасности стремится изменить; какие субъекты/организации несут ответственность; какими средствами располагает объект санкции для уклонения от них; и каковы возможные гуманитарные, политические и экономические последствия».

Право или политика?

Мы обобщили статистику экономических санкций за 1987–2006 гг., опубликованную в последнем издании чрезвычайно популярной в профессиональных кругах книги вашингтонского Петерсоновского института международной экономики «Переосмысление экономических санкций» (Economic Sanctions Reconsidered). Пожалуй, это наиболее полный комплексный обзор экономических мер воздействия за весь XX век. Мы взяли сведения только с 1987 г. как наиболее близкие по времени. Подсчеты показали, что за 20 лет Соединенные Штаты вводили экономические санкции против других государств 49 раз (из них в рамках соответствующей резолюции Совбеза ООН – 8), ЕС – 20 (из них в рамках резолюции СБ – 2).

После 2006 г. США применяли экономические меры в отношении восьми стран в рамках резолюций СБ ООН (Иран, Северная Корея, Ливия, Гвинея-Бисау, Центрально-Африканская Республика, Йемен, Южный Судан, Зимбабве), и в отношении трех стран – без таких резолюций (Венесуэла, Россия, Сирия).

Таким образом, с 1987 г. Соединенные Штаты применяли экономические санкции к отдельным государствам 60 раз, из них с санкции СБ ООН – 16, без санкции – 44. И это консервативная оценка, в которой количество санкций с согласия Совбеза, вероятно, занижено, так как мы считаем санкции принятыми не в одностороннем порядке, если СБ одобрял хоть какие-то экономические действия в отношении данной страны и хотя бы постфактум. Возможно, в будущем нам или другим исследователям удастся провести чрезвычайно трудоемкую работу по сравнению реальных объемов каждой санкции с пределами, установленными резолюциями СБ ООН. По всей видимости, в отдельных случаях реальные санкции были шире, чем предусматривалось Совбезом, и/или вводились хронологически до соответствующей резолюции.

После 2006 г., по подсчетам авторов, Евросоюз вводил экономические санкции семь раз в рамках резолюций СБ ООН (список государств, аналогичный США) и пять раз – без резолюции Сов-беза (Египет, Ливия, Россия, Сирия, Тунис). Таким образом можно сказать, что с 1987 г. ЕС применял экономические санкции к отдельным государствам 32 раза, из них по решению СБ ООН – 9, без него – 23.

При этом значимым является не только число самостоятельных решений государств, которые мы называем санкциями, принятыми за рамками ООН, но и иная по сути природа таких решений. Под санкциями традиционно понимают наказание. Как говорил Барак Обама в конце февраля 2014 г., «придется заплатить» (there will be costs). Но многие юристы не зря любят присказку капитана Жеглова, что наказания без вины не бывает. Санкция без предъявленного обвинения – это не наказание, а  необоснованное насилие. В этом смысле есть существенная разница между санкциями против некрымской части России, обвинения властям которой предъявлены, и намного более жесткими санкциями против Крыма и Севастополя, на жителей которых возложена ответственность вообще не ясно за что. При этом одновременно не признаются результаты крымских и севастопольских референдумов о переходе в состав России. Но если местное население даже не голосовало за переход в Россию, за что же на него вообще наложены ограничения? Если же оно голосовало за присоединение к России, то тогда почему санкции в отношении данных территорий существенно жестче общих санкций против России, какова реальная цель неодинаковости мер?

Если считать, что экономические санкции, применяемые в международных отношениях, являются формой юридической ответственности, то возникает целый ряд вопросов.

Во-первых, проблемой является определение субъекта такой ответственности. Виновность предполагает, что отвечает лицо, совершившее деяние. В то же время большинство экономических санкций последнего времени применялось не к тем, кто непосредственно обвинялся в соответствующем правонарушении. Как правило, наказание направлено против иных субъектов. Например, в указе президента США № 13 685 от 19 декабря 2014 г., которым устанавливается полный экономический бойкот Крыма, в том числе запрет любым лицам, попадающим под американскую юрисдикцию, осуществлять какую-либо хозяйственную деятельность в Крыму или с крымскими предприятиями, основанием указана «российская оккупация украинского Крыма». С точки зрения логики правового регулирования меры ответственности за «оккупацию», предположительно совершенную государством как самостоятельным субъектом международных отношений, нелогично применяются к жителям и предприятиям «оккупированной территории», а также к предпринимателям из других стран, которые хотели бы работать с этой территорией. На основании данного указа американские компании, работающие в сфере информационных технологий (Apple, Microsoft, CISCO, IBM и т.д.), отказались, например, от предоставления сервисов жителям полуострова, при этом продолжая работать с предполагаемым государством-нарушителем, продавая свои услуги в том числе в рамках государственного заказа Российской Федерации.

Во-вторых, обычно возникает проблема с определением того, какое собственно правило (запрет) нарушено, а также с установлением причинно-следственной связи между деянием, за которым следует наказание, и наступившими негативными последствиями. Так, например, в первом, касающемся крымских событий, указе президента Соединенных Штатов № 13 660 от 6 марта 2014 г. сказано, что события февраля-марта в Крыму «представляют собой необычайную и экстраординарную угрозу национальной безопасности и международной политике США». Формулировка «угроза национальной безопасности» проходит и сквозь последующие указы, накладывающие новые и новые санкции в отношении разных коммерческих и государственных предприятий, физических лиц, секторов российской экономики. Формально-юридически – если некое действие, представляющее «угрозу национальной безопасности и международной политике Соединенных Штатов», и может быть основанием для применения мер юридической ответственности, то должен быть международно-правовой запрет на представление такой угрозы. Кроме того, события, произошедшие в Крыму в феврале-марте прошлого года, должны были напрямую привести к возникновению этой угрозы. Ни наличие международно-правового запрета, ни причинно-следственная связь между указанными событиями и возникновением угрозы для национальной безопасности не мотивировано в указанных актах американского президента о введении санкций.

В США вообще сложилась привычка легко и быстро ссылаться на угрозу «национальной безопасности», когда политика каких-либо иностранных государств не нравится американским властям. Многочисленные ссылки на «национальную безопасность» в американских правовых актах, не присущие в таких масштабах больше никому в мире, не новы – довольно обширный исторический материал о них обобщен в книге профессора Джорджтаунского университета Бэрри Картера «Международные экономические санкции: усовершенствуя бессистемный американский правовой режим» (International Economic Sanctions: Improving the Haphazard U.S. Legal Regime).

Характерно, что Генеральная ассамблея ООН в своих резолюциях несколько раз обращала внимание на противоправный характер применяемых государствами экономических санкций за рамками процедуры, предусмотренной Уставом ООН. Так, в резолюции от 19 декабря 2011 г. Генассамблея «настоятельно призывает все государства прекратить принятие или осуществление любых не соответствующих международному праву, международному гуманитарному праву, Уставу Организации Объединенных Наций и нормам и принципам, регулирующим мирные отношения между государствами, односторонних мер, в частности мер принудительного характера со всеми их экстерриториальными последствиями, которые создают препятствия для торговых отношений между государствами, мешая тем самым полной реализации прав, изложенных во Всеобщей декларации прав человека и других международных документах по правам человека, в частности права людей и народов на развитие».

В указанной резолюции отмечается «озабоченность по поводу негативного воздействия односторонних принудительных мер на международные отношения, торговлю, инвестиции и сотрудничество», а также подчеркивается, что «односторонние принудительные меры являются одним из главных препятствий для осуществления Декларации о праве на развитие». Таким образом, рассматривая санкции, применяемые странами за пределами правовых ограничений, установленных Уставом ООН, мы говорим не о форме ответственности или наказании за правонарушение, а скорее об акте экономического насилия, которое само образует состав правонарушения.

Характерно, что, например, японское национальное законодательство исключало до 2004 г. введение Японией односторонних санкций вне рамок ООН. В феврале 2004 г. ограничение было отменено, по всей видимости, на фоне общей деградации ооновского режима регулирования международных отношений.

Санкции в системе политического устройства мира

Правильное понимание природы рассматриваемых явлений имеет большое значение, поскольку в конечном итоге определяет поведение в международных отношениях. Один из крупнейших теоретиков в этой сфере Хедли Булл в классической уже работе «Анархическое общество: исследование порядка в мировой политике» (The Anarchical Society: A Study of Order in World Politics) обозначил три типа восприятия миропорядка, которые определяют образ поведения и стратегию субъектов этих отношений: «Гоббсовская или реалистическая традиция, которая видит международные отношения как состояние войны; кантианская или универсалистская традиция, которая предполагает в международной политике потенциал построения общечеловеческого общества; и гроцианская или интернационалистская традиция, которая рассматривает международную политику как область жизни особого сообщества наций (international society)».

По мнению Булла, гоббсовская традиция исходит из того, что государства совершенно свободны в выборе средств достижения своих целей, либо действуя в правовом и этическом вакууме (как у Макиавелли), либо самостоятельно давая этическую оценку своим действиям (по Гегелю и его последователям). Единственными ограничителями в этой модели являются удобство и выгода, в связи с чем достигнутые договоренности соблюдаются до тех пор, пока они удобны и выгодны. Кантианская традиция ведет к обществу, в котором поведение государств подчинено интересам и потребностям развития людей, постепенно формирующих общечеловеческое пространство взаимодействия и регулирования, в конечном итоге лишающее смысла существование государств. В этой логике взаимоотношения между государствами рассматриваются исключительно через призму общечеловеческих ценностей и интересов формирования такого единого глобального правового пространства. Гроцианскую традицию Булл вводит как некий компромисс между первым и вторым подходом, предполагающий, что государства, сохраняя субъектность в мировой политике, вступают в более широкое взаимодействие друг с другом, формируя некое самостоятельное сообщество, не полностью подчиненное логике человеческих интересов, прав и свобод, но и действующее не только по законам войны между суверенами. Такое общество Булл называет анархическим, т.е. не имеющим единой системы регулирования и управления, однако он приписывает такому обществу ряд свойств, отличающих его от гоббсовского состояния войны всех против всех. Прежде всего международное сообщество (international society) по Буллу все же регулируется и подчиняется действию определенных правил и институтов, но лишь постольку, поскольку сохраняется «чувство общего интереса» и разделяемых ценностей между государствами, которое транслируется в эту систему норм и институтов. Таким образом, политическое мироустройство в этой модели задано рамками «общего интереса», внутри которых действуют определенные нормы, правила и институты, а за их пределами гоббсовский мир не ограниченных в выборе средств суверенов.

Система управляемого либерализма

В отличие от кантианского по духу проекта ООН, основанного на Универсальной декларации прав и свобод человека, Всемирная торговая организация (ВТО) исторически развивалась именно как клубный проект государств, разделяющих «чувство общего интереса». Нарушение правил одним членом дает формальное право пострадавшему применить собственные односторонние действия против виновника, что не является в классическом смысле мерой ответственности, а скорее авторизованным правом дать сдачи (если сможешь, конечно).

Примечательно в этом смысле отношение ВТО к торговым санкциям, т.е. к тому, что Генеральная ассамблея ООН называет «односторонние принудительные меры» и признает нарушением Устава ООН и других норм и принципов международного права.

Статья XXI Генерального соглашения по тарифам и торговле (GATT) и аналогичное положение статьи XIV bis GATS (по торговле услугами) позволяют ограничивать торговлю «во время войны или других чрезвычайных обстоятельств в международных отношениях (emergency in international relations)».

В 1985 г. Соединенные Штаты ввели санкции против Никарагуа со ссылкой на данную статью ГАТТ. Никарагуа попробовала оспорить американские санкции по процедурам, принятым в то время в ГАТТ (еще до создания ВТО), но получила в 1986 г. достаточно туманное и противоречивое заключение (даже не одобренное до конца по процедурам ГАТТ), суть которого в том, что мол, хотя указанные санкции вряд ли совместимы с общими принципами международной торговли, и США рекомендовано их отменить, ГАТТ не готово рассматривать вопрос о том, нарушило введение санкций положение статьи XXI или нет.

Соединенные Штаты также были ответчиком по спору, инициированному в рамках ВТО, в связи с применением ими односторонних экономических санкций против Кубы, затронувших интересы также европейского бизнеса. Евросоюз добивался в ВТО защиты интересов европейского производителя алкоголя Pernod-Ricard, который приобрел у кубинского правительства права на товарную марку рома Havana Club, поскольку США, опираясь на положения своего закона о торговом эмбарго Кубы, фактически лишили регистрации товарный знак, приобретенный европейской компанией. В 2002 г. в числе прочего Апелляционная палата ВТО отметила, что для всех граждан государства–члена ВТО, в частности Кубы, не может автоматически, только на основании их гражданства, быть установлен общий менее благоприятный режим, чем для граждан другого государства–члена ВТО – Соединенных Штатов. По сути, США проиграли этот спор, поскольку Вашингтон сделал всех граждан Кубы, в том числе даже не проживающих на Кубе и не имеющих никакого отношения к режиму Фиделя Кастро, коллективно ответственными за вменяемые Кастро действия.

Но даже в той части спора, в которой ВТО поддержала Соединенные Штаты (непризнание прав интеллектуальной собственности на американские активы, ранее конфискованные на Кубе), США на самом деле смогли урегулировать указанный вопрос не на равной для всех основе (пусть даже запретительной), а путем предоставления персональных исключений из правил. Поэтому, чтобы Евросоюз не настаивал на исполнении решения ВТО в той части, в которой оно было в его пользу, и чтобы не вносить никаких существенных изменений в свои законы в соответствии с этим решением, США урегулировали спор путем выдачи индивидуальной лицензии на импорт рома под маркой Havana Club соответствующей люксембургско-французско-кубинской группе компаний по производству алкоголя. Фактически вместо исполнения решения ВТО и исправления своих законов в соответствии с формальными нормами и правилами организации США сохранили все как есть, удовлетворив конкретное имущественное притязание своего партнера – Европейского союза, с которым разделяет «чувство общих интересов». Все же остальные члены ВТО, включая Кубу, не получили никакой компенсации за нарушение правил ВТО со стороны США.

Впрочем, даже если небольшая страна выигрывает спор у Соединенных Штатов в ВТО, перспективы реальной защиты ее торговых интересов сомнительны, как это случилось с Антигуа и Барбуда, которые в 2003 г. выиграли в ВТО иск против США, но так и не смогли получить возмещение. В прошлом году карибское государство выступило от отчаяния с официальным заявлением о том, что система разрешения споров в ВТО – институт, «который сильные страны используют для наказания слабых, но при этом эффективно предохраняющий сильных от любых попыток слабых стран получить возмещение за совершенные правонарушения».

Очевидно, что в случае, когда правила ВТО не соблюдают за рамками действия клуба «общих интересов», такая система регулирования мировой торговли не может называться нормативной. Она поскольку обеспечивает соблюдение правил и договоренностей только между дружественными странами внутри организации, оставляя остальных с разбитыми надеждами перед лицом недобросовестной конкуренции со стороны клуба стран «общего интереса». Взаимная торговля по предсказуемым и стабильным правилам между государствами с разными политическими режимами, с нейтральными или даже плохими отношениями в рамках ВТО невозможна. И тем не менее мы далеки от мнения, что ВТО – это просто эффектный симулякр, завлекающий слабые страны, чтобы они играли по правилам, продиктованным сильными. Все же в гроцианской традиции ВТО играет роль неформального организатора отношений внутри анархического по своей природе международного общества. Просто действие правил в этой системе обусловлено наличием разделяемых ценностей и интересов, которые задают границы работы этого института.

Интересно, что Куба могла дать толчок к формированию совсем иного режима мировой торговли. В конце 1947 г. конференция ООН в Гаване подготовила проект соглашения о создании Международной торговой организации. Данное соглашение в духе кантианской традиции универсального правопорядка предусматривало подробное регулирование отношений в мировой экономике, включая вопросы недобросовестной конкуренции и иных форм антиконкурентного поведения на глобальном рынке. Такие механизмы могли бы существенно изменить модель регулирования мировой экономики – от пространства клубных договоренностей до цельной нормативной и правоприменительной системы. В литературе отмечается, что «Международная торговая организация могла бы стать международным регулятором для ограничительных и антиконкурентных бизнес-практик, каким ГАТТ стало для субсидий и иных форм государственной поддержки» (См. John Braithwaite and Peter Drahos, Global Business Regulation. Cambridge University Press, 2000). Гаванское соглашение 1947 г. так и не было ратифицировано странами-подписантами – идеалистические настроения первых послевоенных лет быстро сменились реальностью новой конфронтации.

Хотя в 1990-е гг. и была предпринята новая попытка принять в рамках ВТО правила антимонопольной политики и защиты добросовестной конкуренции, она, по сути, провалилась – в 2004 г. переговоры по этому вопросу приостановлены. Регулирование мировой экономики, очевидно, пошло по другому пути, отличающемуся от кантианской модели единого правового пространства.

В то же время важно иметь в виду, что либерализация мировой торговли сама по себе не является следствием наличия универсального мирового правопорядка, как то часто пытаются представить сторонники усиления ВТО и других глобальных правовых режимов. Например, по оценке профессора Колумбийского университета Рональда Финланда и профессора Оксфорда Кевина О’Рурке, высказанной в их известной книге «Власть и богатство: торговля, война и мировая экономика во втором тысячелетии» (Princeton University Press, 2007), уровень глобализации рынков, а также реальной свободы движения товаров, услуг и капиталов по целому ряду показателей был выше в начале XX века в период по-настоящему гоббсовского противостояния ведущих держав, чем в 2000 г. на пике популярности неолиберального Вашингтонского консенсуса.

Сложившийся во второй половине XX столетия режим регулирования мировой экономики имеет много противоречивых характеристик – от восторженных оценок в кантианском духе о наступающем «плоском» мире, управляемом универсальной системой норм и ценностей по всему глобальному пространству, за исключением случайно и временно выпавших некоторых уголков, до провозглашения нового Средневековья с возрождением сословного и кастового деления. Как обычно в таких случаях, истина лежит, видимо, где-то посередине.

В описании политического устройства сегодняшнего мира нам импонирует реалистический взгляд профессора Принстонского университета Джона Айкенберри в его недавней книге «Либеральный Левиафан». По его мнению, после Второй мировой войны в Америке была предпринята попытка создания мирового экономического режима, соединяющего элементы универсального правового регулирования и диктата. Вашингтон после войны был убежден, что «Соединенные Штаты смогут существовать и процветать как глобальная держава, только имея доступ к ресурсам и рынкам других регионов мира». Сложившийся режим, по мнению Айкенберри, «стал иерархичным – США как самое сильное государство отвечало за порядок», но «правила и институты, которые Соединенные Штаты продвигали в мире, придали этому порядку его либеральный характер». Он называет такую систему «американской либеральной гегемонией» и описывает ее во вполне гроцианской логике – с одной стороны, она «обладает открытым и преимущественно правовым характером». Но с другой, границы этого правового пространства очерчены кругом государств, принявших руководящую и направляющую роль США, причем, как правило, в силу не прямого принуждения, а разделяемого чувства общих интересов. Соединенные Штаты в такой конфигурации Айкенберри называет Левиафаном поневоле, или либеральным Левиафаном, чья власть основана не столько на прямом насилии, сколько на установлении и контроле входа в клуб успешных государств.

Нет ничего удивительного, что ВТО как публично воспринимаемый клуб успешных стран, на пространстве которого должны работать осеняемые либеральным Левиафаном общие нормы и правила, казался столь привлекательным для многих государств, спешивших в него вступить. Однако, как мы показали ранее, довольно быстро выяснилось, что границы либерального режима мировой торговли проходят не по формальным признакам принадлежности к ВТО, а по неформальным отношениям между теми членами клуба, которые объединены с Левиафаном значимыми общими интересами. Нечего и говорить, что в силу особенностей архитектуры управляемого либерализма система ВТО не предназначена для ограничения злоупотреблений самим Левиафаном.

Мир после ВТО

Эта система управляемого либерализма хорошо, на наш взгляд, описывает логику экономических санкций, применяемых США и их союзниками в наши дни. Санкции стали одним из элементов управления «либеральным» режимом мировой экономики в его клубном (гроцианском) формате функционирования. Если в 1990-е гг. происходила экспансия ВТО и других глобальных систем организации мировой экономики, направленная на расширение границ пространства «управляемого либерализма», то сейчас при лидерстве Америки происходит процесс переформатирования единого режима регулирования мировой торговли в рамках ВТО путем выделения пространства Трансатлантического (но без России) и Транстихоокеанского (но без Китая) торговых союзов.

Применение масштабных экономических санкций со стороны либерального Левиафана используется в том числе для размежевания этого пространства как индикатор определения «чувства общих интересов», необходимого, по словам Булла, для установления правил в анархическом международном обществе. Таким образом, санкции являются не реакцией – наказанием или попыткой ответа на некие угрозы национальной безопасности, а, наоборот, прологом – первым шагом в рациональной стратегии управления анархическим международным обществом по новым правилам. Впрочем, как писал еще в 1985 г. классик американской науки международных отношений Дэвид Болдуин, нельзя недооценивать санкции как инструмент чисто экономической политики (без всякой привязки к вопросам национальной безопасности).

Если наше понимание верно, то так же, как конец XX века прошел под знаком попыток включения в пространство пусть управляемого, но либерального режима регулирования мировой экономики большого числа государств, середина XXI столетия может быть ознаменована экономическими санкциями как новой нормой в управлении международным сообществом в целях большей сегментации, но и укрепления доверия в границах новых выделенных клубов. Правильной стратегией для России в таких условиях будет рациональное и прагматичное отношение к положениям соглашений, заключенных в рамках ВТО, которые в условиях описанного режима «управляемого либерализма» являются скорее клубными правилами, нежели нормами права. Нужно трезво оценивать, в какой клуб Россия входит и с кем разделяет «чувство общих интересов», а не пытаться соответствовать требованиям того объединения, в котором мы на самом деле (а не формально) не состоим, т.е. члены которого не разделяют с нами это самое «чувство». Примером такого непонимания, за которое России приходится платить большую цену, является, например, упорство в воспроизводстве стандартов и подходов к охране прав интеллектуальной собственности, предусмотренное правилами ВТО (ТРИПС). Оно соответствует прежде всего интересам США и других участников клуба ведущих экономик Запада и при этом тормозит экономическое развитие России. Но об этом мы хотим поговорить более подробно отдельно.

} Cтр. 1 из 5