Россия в глобальной политике

Сегодняшнюю систему международных отношений часто называют полицентричной, хотя нет окончательного мнения, сформировалась ли она в полной мере или процесс продолжается. Однако соотношение сил в области ракетно-ядерных вооружений позволяет выделить три военно-политических центра – Россию, Китай и Соединённые Штаты, в отношениях между которыми растёт значение ядерного фактора[1].

Для анализа их взаимодействия подходит модель треугольника, которую используют при рассмотрении взаимозависимых отношений трёх акторов. Популярность такой подход обрёл в период налаживания Генри Киссинджером трёхсторонней дипломатии, оформившей стратегический треугольник СССР – США – КНР. Тогда Вашингтон пытался ослабить позиции Советского Союза, сближаясь с Пекином и усугубляя его раскол с Москвой.

Одной из основополагающих работ, объясняющих логику этой модели, считается классический текст Лоуэлла Дитмера, в котором он приводит четыре варианта взаимодействия внутри треугольника: «треугольник всеобщего вето» (антагонизм между всеми вершинами), «стабильный брак» (две против одной), «романтический треугольник» (одна одновременно взаимодействует с двумя, находящимися во вражде) и «тройственный союз» (все сотрудничают друг с другом)[2].

К этой модели обращались и современные российские исследователи. В частности, Александра Худайкулова особо выделяет военно-стратегическое измерение «стратегических треугольников», указывая на взаимозависимость безопасности всех участников[3]. Наиболее подробно взаимозависимость рассмотрена в работе «Большой стратегический треугольник» Алексея Арбатова и Владимира Дворкина 2013 г., где проанализирован пример РФ, КНР и США[4]. При использовании понятия «стратегический» авторы имели в виду причастность к ракетно-ядерной проблематике. Выводы Арбатова и Дворкина, а также их модель Большого стратегического треугольника (БТС) стали теоретической рамкой для моего описания отношений Соединённых Штатов, Китая и России в области стратегических вооружений.

Анализ также исходит из следующих посылок:

Первое. В модели БСТ ракетно-ядерное измерение является важнейшим, но не единственным фактором, способным влиять на стратегические взаимоотношения её участников.

Второе. Модель треугольника предполагает наличие не одной пары каналов трансакций, что было свойственно привычной советско-американской диаде, а трёх (по два канала в рамках каждой из сторон треугольника)[5].

Третье. Москва, Пекин и Вашингтон – абсолютно самостоятельные вершины треугольника. Это подразумевает их полный суверенитет и отсутствие отношений, предполагающих коллективную безопасность или обязательство проведения строго согласованной политики в тех или иных военно-политических вопросах. Правда, сотрудничество возможно.

Четвёртое. БСТ отвечает основному требованию к применимости такой модели – «приблизительное равенство трёх сторон, хотя бы настолько, чтобы каждая из них реально была способна повлиять на поведение других»[6].

На последнем, в частности, настаивал Бобо Ло, выдвинувший в 2010 г. обстоятельную критику концепции стратегического треугольника как инструмента анализа трёхсторонних отношений между РФ, КНР и США. Однако, учитывая изменения в международных отношениях, его тезисы требуют корректировки.

Бобо Ло критиковал модель треугольника, прилагая её как к ракетно-ядерной проблематике, так и к более широкому кругу вопросов между Москвой, Пекином и Вашингтоном. Относительно этого более широкого круга он утверждал, что Соединённые Штаты попросту не заинтересованы в треугольнике, потому что «остаются единственной сверхдержавой»[7]. РФ, в свою очередь, стремясь к значительному влиянию на международные отношения, не обладала должным потенциалом, чтобы быть наравне со Штатами. А КНР и вовсе не видела «для себя выгоды в противостоянии США или в заключении партнёрства с Россией в ущерб отношениям с Вашингтоном»[8]. Следовательно, в начале 2010-х гг. треугольник не складывался из-за несопоставимости потенциалов.

Сегодня данный аргумент уже не отражает действительности в силу как эрозии американского доминирования[9], так и перемен в российской и китайской внешней политике. Благодаря опыту и активам, полученным в ходе украинского конфликта (в случае России), и реализации инициативы «Пояса и Пути» (в случае Китая) две страны способны более эффективно проецировать собственное влияние и выступать оппонентами США.

Ракетно-ядерному же измерению треугольника Бобо Ло придавал сравнительно небольшое значение, указывая на дисбаланс возможностей между двумя ядерными сверхдержавами, с одной стороны, и Китаем – с другой, ведь тогда Пекин «располагал лишь 35‒40 межконтинентальными баллистическими ракетами»[10].

Однако сейчас КНР стремительно выравнивает дисбаланс, укрепляя потенциал сдерживания.

Число китайских ракет, способных достигать CONUS[11], выросло в несколько раз – примерно до 135 единиц[12]. Таким образом, постепенно формируется «приблизительное равенство трёх государств». Следовательно, модель БСТ может быть справедливо применена к описанию отношений этих стран в области стратегических вооружений. В таком случае каждая из сторон данного треугольника обладает собственной спецификой. Российско-американская характеризуется ядерным сдерживанием, основанным на признании возможности взаимного гарантированного уничтожения (ВГУ), паритете ядерных вооружений и продолжительном опыте переговоров об ограничении и сокращении вооружений. Китайско-американская сторона также предполагает сдерживание, однако лишена таких базовых элементов, как ракетно-ядерный паритет, признание ВГУ[13] и опыт диалога. Российско-китайская же сторона определяется сотрудничеством в стратегической сфере. Правда, более десяти лет назад в российском экспертном дискурсе не исключали существования хоть и латентного, но всё-таки сдерживания между двумя государствами[14]. Как правило, это связывали с тем, что стратегический потенциал каждой из сторон в любой момент может быть перенацелен (в том числе друг на друга) в случае изменения геополитической конъюнктуры. Кроме того, у Москвы и Пекина не было конкретных стратегических договорённостей, зато имелся опыт резкой смены восприятия друг друга во время холодной войны. Эксперты также принимали в расчёт китайский потенциал ракет средней и меньшей дальности и сложность обеспечения Россией эффективной обороны по границе с Китаем[15].

Но в силу конструктивного развития отношений с начала 2010-х гг., а также того, что обе эти страны – хоть и в разной степени – находятся в оппозиции к Вашингтону, сценарий сдерживания между ними носит сугубо гипотетический и во многом ретроспективный характер.

Итак, для двух сторон БСТ (Россия – Соединённые Штаты и КНР – США) характерно противостояние в стратегической сфере. Это позволяет говорить о некоторой общности интересов Москвы и Пекина и определять характер взаимодействия внутри БСТ как «стабильный брак». РФ и КНР образуют основание треугольника, которое де-факто находится в режиме взаимного сдерживания с его вершиной в лице США. Приведённая структура уникальна по отношению к предыдущему опыту, образцом для которого является сдерживание только между двумя акторами[16].

Российско-китайское основание

В июле 2021 г. стало известно о строительстве в центральных районах Китая более сотни шахтных пусковых установок (сейчас их число возросло примерно до 350[17]) и трёх баз для межконтинентальных баллистических ракет (МБР)[18]. Тогда же китайцы провели испытание преодолевшего 40 тысяч км гиперзвукового планирующего аппарата, предназначенного, по мнению американских экспертов, для нанесения обезглавливающего удара[19]. Вероятно, политика «минимального сдерживания» теряет для Пекина актуальность, и там стремятся усилить ядерный потенциал, который, согласно ежегодному докладу Пентагона о китайских вооружённых силах[20], составил в 2024 г. 600 боеголовок[21].

В этой же серии докладов приведён прогноз роста китайских стратегических наступательных вооружений (СНВ). Ожидается, что к 2030 г. у КНР будет до тысячи ядерных боеголовок[22] (в докладе за 2022 г. прогнозируется около полутора тысяч ядерных боеголовок к 2035 г.[23]). Для сравнения: согласно Bulletin of the Atomic Scientists, у РФ в сентябре 2022 г. развернуты 1549 боеголовок по правилам подсчёта ДСНВ[24], а всего на 2025 г. – около 5459 боеголовок, из которых развёрнуто около 1718 стратегических боеголовок и порядка 1477 нестратегических боеголовок, 1114 боеголовок – на хранении и примерно 1150 сняты с вооружения[25]. У США по состоянию на 1 марта 2023 г. было 1419 развёрнутых боеголовок по правилам подсчёта ДСНВ[26], а всего на 2025 г. – около 5177 боеголовок, из которых развёрнуто примерно 1770 стратегических боеголовок и около ста тактических бомб на базах в Европе, до 1930 боеголовок на хранении и около 1477 сняты с вооружения[27].

Какие мотивы подталкивают китайское военно-политическое руководство к наращиванию арсенала?

К базовым постулатам ядерной доктрины Китая принято относить принцип «неприменения первыми» (No First Use)[28] и поддержания ядерного потенциала на минимальном уровне[29] вместе с созданием условий для обеспечения «негарантированности успеха первого удара»[30] (first-strike uncertainty), т.е. такого состояния, когда у противника не будет уверенности в возможности нанести обезоруживающий удар[31]. Такой набор принципов и мер имеет плюсы и минусы. Прежде всего, поддержание ядерного потенциала на минимальном уровне не ложится чрезмерным бременем на государственный бюджет и создаёт позитивный образ Китая как великой державы, не заинтересованной в гонке вооружений.

Однако более существенным преимуществом, пожалуй, стоит признать потенциальный вклад КНР в контроль над вооружениями, который демонстрирует альтернативный российско-американскому подход к ядерному сдерживанию. Он предполагает поддержание стратегической стабильности при сравнительно малом количестве сил и средств.

К минусам стоит отнести то, что китайский ядерный арсенал при развитии стратегических средств в других странах может оказаться недостаточным для сдерживания[32]. И здесь, возвращаясь к реализуемому Китаем принципу first-strike uncertainty, стоит отметить, что у него есть обратная сторона в виде «негарантированного возмездия» (uncertain retaliation)[33] – т.е. утраты возможности для ответного удара после нанесения противником первого[34]. Такая логика способна побудить потенциального инициатора первого удара сделать акцент в собственных стратегических силах на развитие контрсиловых возможностей посредством повышения точности и проникающей способности наступательных средств, а также на совершенствование и массирование систем ПРО, чтобы минимизировать потенциал ответного удара КНР.

Соответственно, наращивание китайского ядерного арсенала укладывается в логику устранения обозначенной уязвимости. Кроме того, Китай может таким образом стремиться убедить Соединённые Штаты признать состояние ВГУ между двумя государствами. Для этого Пекину не нужен паритет строго по советскому образцу, так как стратегическая мысль давно ушла от жёсткой корреляции между численным паритетом в стратегических вооружениях и ВГУ. Вдобавок признание этого факта может вывести стороны на некий формат переговоров по контролю над вооружениями в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Хотя возможные договорённости в рамках таких переговоров пока сложно представить, признание ВГУ задало бы определённую логику взаимодействия, подобную той, что была между сверхдержавами во время холодной войны. Понимание США и СССР возможности ВГУ способствовало процессу постепенного ограничения и сокращения стратегических вооружений.

Наращивание стратегического потенциала усилило бы позиции КНР при разрешении проблемы Тайваня и в территориальных спорах с Японией и Филиппинами. Перспективы разрешения каждой из этих проблем окажутся, таким образом, под «ядерным зонтиком», благодаря которому Пекин получит больше возможностей для сдерживания США от непосредственного военного вмешательства в кризисные ситуации[35].

Наращивание ракетно-ядерного потенциала Китая в немалой степени изменяет существовавший десятилетиями стратегический ландшафт. Новый крупный игрок занимает ту сторону баррикад, на которой давно обосновалась Россия. Положительный опыт сотрудничества в постбиполярную эпоху и схожие вызовы в области безопасности стали объективными предпосылками формирования внутри БСТ общего для России и Китая основания, которое подразумевает тесное сотрудничество в военной сфере, но дистанцирование от перспективы военно-политического союза. Последнее можно связать со стремлением избежать излишней зависимости друг от друга и вовлечения (overcommitment) в проблемы другой стороны.

После завершения холодной войны для обоих государств было естественным продвигать общие меры по сокращению напряжения в мире в целом и в центре Евразии в частности, а также совместно противостоять всё более усиливавшемуся американскому гегемонизму, выступая за формирование полицентричного миропорядка[36]. Это выразилось в учреждении ШОС, заключении российско-китайского договора о добрососедстве, дружбе и сотрудничестве в 2001 г. и разрешении территориальных проблем в 2000-е годы. Не касаясь сферы стратвооружений напрямую, инициативы повлияли на динамику внутри БСТ, сблизив позиции Москвы и Пекина по ряду военно-политических вопросов, а также в видении приемлемого мироустройства вместо «порядка, основанного на правилах».

Следствием стала аккуратная кооперация в вопросах, касающихся сдерживания. Так, Россия поддержала Китай в разработке им своей системы предупреждения о ракетном нападении[37], развитие которой может стать дополнительным фактором укрепления китайского сдерживания. Она создаёт технологические предпосылки для перехода ядерной доктрины КНР от сценария ответного удара к ответно-встречному. Также можно отметить подписанное в 2009 г. соглашение об уведомлениях о пусках баллистических ракет и космических ракет-носителей.

С другой стороны, ряд факторов может сказываться и негативно на отношениях с Пекином.

Во-первых, российское военно-политическое руководство объективно не может не учитывать, что «Китай с использованием своих ракет межконтинентальной и даже средней дальности сможет поставить под удар главные административно-промышленные центры, расположенные в европейской части России, и даже важнейшие ракетные, морские и авиационные базы СЯС (стратегических ядерных сил)»[38].

Во-вторых, укрепление потенциала сдерживания КНР повышает уровень секьюритизации китайского фактора со стороны Вашингтона в ущерб американскому вниманию к стратегическому диалогу с Россией. Такой диалог справедливо рассматривать в качестве эксклюзивного механизма, в котором Кремль обладает рычагом давления на Белый дом, заставляя его прислушиваться к своим аргументам по проблемам стратегической стабильности. Теперь же американцы смогут оправдывать неготовность к компромиссу в диалоге с Москвой, ссылаясь на китайский ядерный арсенал как объективную причину ужесточения своей позиции.

Можно допустить, что в перспективе Кремль выработает более сдержанные подходы к возвышению КНР до уровня ядерной сверхдержавы, что, в свою очередь, чревато недовольством в Чжуннаньхае и, как следствие, ухудшением отношений. Однако маловероятно, что это подтолкнёт к сознательному демонтажу тех результатов, которых Россия и Китай добились с помощью сотрудничества в военной сфере. Напротив, есть вызов, который способен сделать результаты сотрудничества ещё более важными для Москвы и Пекина.

Американская вершина

В настоящее время в США проходит замена стратегической триады: в обозримой перспективе будут развёрнуты новые МБР наземного базирования «Сентинел», ПЛАРБ класса «Колумбия» и бомбардировщики В-21 «Рейдер». Как правило, подобное обновление вызывает напряжённость, лишний раз обостряя отношения между странами, находящимися в состоянии ядерного сдерживания[39]. «Изначально эта программа была запланирована так, чтобы уложиться в рамки потолков СНВ-3 и возможного следующего за ним соглашения со сходными параметрами. Однако возникшая в связи с [приостановлением] ДСНВ неопределённость может подтолкнуть Вашингтон к расширению намеченных стратегических программ в отсутствие любых ограничений на ядерные силы глобального класса»[40].

И если отмеченную неопределённость допустимо рассматривать как повод, то изменения в американских доктринальных установках отражают причины, из-за которых США могут пойти на реальное усиление стратегического потенциала. Так, в 2022 г. опубликован американский «Обзор ядерной политики» (Nuclear Posture Review), в котором сказано, что «к 2030-м гг. Соединённые Штаты впервые в своей истории будут иметь дело с двумя великими ядерными державами как со стратегическими конкурентами и потенциальными противниками»[41]. В 2023 г. специальная комиссия Конгресса представила доклад по стратегическим вопросам, в котором предложила осуществлять одновременное сдерживание России и Китая, наращивая до соответствующей мощности стратегический потенциал[42]. Несмотря на критику доклада[43] и неясность относительно того, насколько его выводы воплощаемы на практике, в приведённых документах отражено видение современного стратегического ландшафта американскими планировщиками, «которые теперь вынуждены учитывать при разработке стратегий сдерживания саму тень вероятности того, что Китай всё-таки выбрал дорогу достижения паритета с США»[44].

В отношении Пекина сдерживание проводится не первый день и имеет системный характер.

Из-за необходимости обеспечивать гарантии безопасности американским союзникам в Азиатско-­Тихоокеанском регионе оно в немалой степени осуществляется посредством нестратегических наступательных и оборонительных средств. С этим связан выход Соединённых Штатов из совместного с Россией ДРСМД от 1987 г., ключевой причиной которого, пожалуй, стала необходимость для США сбалансировать превосходство КНР в ракетах средней и меньшей дальности (РСМД) наземного базирования[45].

Наращивание Штатами РСМД в АТР повышает контрсиловой потенциал американских ракетных вооружений в возможном конфликте с Китаем, так как уже сейчас Вашингтон способен поставить под удар любой объект на восточном побережье материковой территории КНР, а китайские РСМД аналогичной угрозы для территории США создать не могут. Так, весной 2024 г. Соединённые Штаты развернули на филиппинском острове Лусон ракетный комплекс Typhon, предназначенный для запуска ракет Tomahawk с дальностью до 1800 км, а также SМ-6 с дальностью до 500 км[46] (в случае использования SM-6 Block IB дальность составит до 740 км[47]). Также в декабре 2024 г. успешно испытан ракетный комплекс Long-Range Hypersonic Weapon (LRHW) Dark Eagle с гиперзвуковым планирующим модулем[48]. Не совсем ясно, где именно его разместят. Однако заявленная дальность LRHW (больше 2775 км, по некоторым оценкам – 3400‒4500 км[49]) позволяет утверждать, что, даже будучи развёрнутым на Гуаме, он сможет достигать целей как минимум на Тайване и в ближайшей акватории.

Расположенные в непосредственной близости от китайской территории американские средства ПРО – комплексы Patriot и THAAD в Южной Корее, Patriot и радар AN/TPY-2 в Японии, THAAD на Гуаме – и курсирующие в акватории Тихого океана корабли США с системой Aegis[50] могут как ослабить потенциал обычных вооружений КНР, так и сократить потенциал ответного ядерного удара[51]. В частности, на возможность последнего указывает опыт проведённых в 2020 г. успешных испытаний американской ПРО Aegis: противоракета SM-3 Block IIA, запущенная с эсминца ВМС США класса Arleigh Burke, поразила межконтинентальную баллистическую ракету-мишень ICBM-T2[52].

Таким образом, некоторые виды обычных вооружений в АТР стимулируют наращивание Пекином своего стратегического потенциала, тем самым оказывая влияние на стратегическую стабильность. Подобная тенденция, вероятно, коснётся и российско-американской стороны БСТ. В принципе, сдерживание между РФ и США в первую очередь основывается на стратегических вооружениях – стороны обладают столь крупными ядерными арсеналами, что никакое контрсиловое воздействие не способно значительно ослабить потенциал ответного удара каждой из них. Однако последствия прекращения действия ДРСМД, судя по всему, уже провоцируют новую итерацию «кризиса евроракет»: летом 2024 г. Белый дом подтвердил планы разместить всё те же SM-6, Tomahawk и, судя по всему, Dark Eagle в Германии в 2026 году[53]. А спустя год МИД РФ констатировал «исчезновение условий для сохранения одностороннего моратория на развёртывание» РСМД, которого Россия придерживалась после прекращения действия договора[54]. Вероятнее всего, Россия развернёт пусковые установки нового ракетного комплекса «Орешник», испытания которого «в боевых условиях» в рамках специальной военной операции проведены 21 ноября 2024 года. Напомним, что в конце 2024 г. российский президент Владимир Путин предупредил о размещении «Орешника» в Белоруссии во второй половине 2025 года[55].

Такая перспектива не станет калькой событий 1980-х гг. хотя бы по той причине, что задействованы конвенциональные, а не ядерные системы. Однако из-за того, что развёртывание этих американских систем в Европе в любом случае будет представлять угрозу для России, описанный сценарий может вызвать дополнительную напряжённость между странами, подталкивая Москву к ещё большему сближению с Пекином (как и Пекин к сближению с Москвой из-за развёртывания американских систем в АТР), то есть к тому, что на самом деле не было бы выгодным для Вашингтона.

Контроль над вооружениями в БСТ

Снизить напряжённость в БСТ можно благодаря налаживанию коммуникации между тремя его вершинами в области контроля над стратегическими вооружениями. Однако трёхсторонняя коммуникация требует учёта взаимодействий внутри каждой из трёх пар участников. Каждой державе необходимо одновременно иметь в виду интересы двух других вершин треугольника, а также характер взаимодействия последних. Эта особенность, а также специфика отношений по типу «стабильного брака» требуют разработки новых переговорных схем. В качестве одной из них предложена схема «разомкнутого треугольника», предполагающая налаживание двух отдельных диалогов – между США и Россией, с одной стороны, и США и Китаем ‒ с другой, «с разными сферами охвата и методологиями, которые, однако, отвечали бы базовым принципам: примерное равенство потенциалов сторон на фоне углублённой системы мер обеспечения их живучести»[56]. Тесное сотрудничество в стратегической сфере между Москвой и Пекином формирует такой уровень доверия, который делает взаимный контроль над стратвооружениями ненужным[57]. Однако отсутствие заинтересованности в таком контроле подрывает и интерес к тому, чтобы вовлекать своего партнёра в процесс контроля над вооружениями[58], что уже ограничивает вероятность соответствующих переговоров между тремя государствами.

Основным препятствием для реализации «разомкнутого треугольника» должно стать само собой разумеющееся при старте переговоров исходное желание Пекина нарастить стратегический потенциал до потолков, разрешённых Москве и Вашингтону Договором СНВ-3. Очевидно, что для США это условие неприемлемо. Это существенно ограничивает вероятность переговоров, по крайней мере, до того момента, когда «обеспечение живучести сил сдерживания и стабильности систем связи и боевого управления может укрепить Пекин в уверенной оценке своей позиции и позволить ему не выбирать эти потолки полностью»[59].

Российско-американский диалог в данной схеме также проблематичен.

Выдвигаемое МИД России «уравнение безопасности», предлагающее при заключении нового договора взамен действующего до 5 февраля 2026 г. ДСНВ учитывать не только стратегические вооружения в ядерном оснащении, но и стратегические неядерные средства, с высокой вероятностью может быть торпедировано американцами в силу специфики их реакции на «китайскую угрозу». Как известно, в американском стратегическом сообществе акцентируют внимание на необходимости для США развивать неядерное оружие большой дальности для противодействия КНР. Отчасти это может быть связано с американскими намерениями в случае войны с Китаем вести боевые действия на доядерном уровне[60]. Американская сторона может истолковать китайский принцип No First Use как возможность нанести высокоточными средствами превентивный удар по территории Китая, за которым не последует ядерный ответ.

Таким образом, даже при взаимной готовности Соединённых Штатов, России и КНР к обсуждению вопросов контроля над стратегическими вооружениями участники переговоров столкнутся с более сложной «тканью переговорного процесса», чем прежде[61].

Выводы

Рассмотренные в рамках модели Алексея Арбатова и Владимира Дворкина отношения трёх держав в стратегической сфере в значительной степени определяют контуры стратегического ландшафта. Его развитие обусловлено сложившейся конфигурацией взаимодействия по типу треугольника «стабильного брака». Несмотря на вызовы, порождаемые стремлением Китая усилить свой ядерный потенциал, данная структура БСТ сохранится до того момента, пока не будут устранены противоречия между Россией и Китаем, с одной стороны, и США ‒ с другой. Основным же следствием такого взаимодействия становится гонка стратегических вооружений, отличающаяся от модели времён холодной войны и означающая, что:

• КНР будет продолжать наращивать свой стратегический потенциал для усиления сдерживания США и своих позиций в стратегическом диалоге с ними, и это уже стимулирует гонку вооружений, в которой активное участие принимают американцы, на что, вероятно, отреагирует и Россия, также подключаясь к ней;
• усиление Соединённых Штатов в этом процессе способствует укреплению российско-китайского сотрудничества в стратегической сфере, провоцируя рост антагонизма между основанием и вершиной БСТ;
• современную гонку стратегических вооружений остановить намного труднее, чем прежде, потому что сейчас контроль над вооружениями необходимо обеспечивать в рамках треугольной модели взаимодействия ключевых акторов, в разы усложнившей пути к достижению компромисса.

И это несёт в себе одну из главных опасностей XXI века, всё больше радикализуя обстановку не только внутри Большого стратегического треугольника, но и в системе международных отношений в целом.

Автор: Михаил Лучина, сотрудник Центра международной безопасности ИМЭМО имени Е.М. Примакова РАН