07.11.2013
Ревность и сомнения
№5 2013 Сентябрь/Октябрь
Марк Симон

М.Е. Симон – кандидат политических наук, научный сотрудник Института экономики РАН.

Образ евразийской интеграции в европейском медийном пространстве

Западное эспертное сообщество традиционно настроено скептически по поводу попыток преодоления атомизации постсоветского пространства. Однако о проекте Евразийского экономического союза, в соответствии с которым 1 января 2015 г. отраслевые интеграционные структуры ЕврАзЭС и Таможенный союз должны объединиться, заговорили как о наиболее амбициозном и масштабном за 20 лет начинании по активизации сотрудничества между республиками бывшего СССР. Акцент на прагматической мотивации, а также обилие терминологии, отсылающей к европейскому опыту институционального строительства, свидетельствуют о возникновении новой риторики, в большей степени обращенной к будущему, а не к мифологемам общего прошлого. Эта тенденция отмечается и в статье Владимира Путина («Известия», 4 октября 2011 г.), и в официальных документах Евразийской экономической комиссии.

Тем не менее анализ европейских источников показывает, что Евразийский союз занимает в первую очередь сотрудников научных центров и крайне редко освещается в массовой печати (так, в The Guardian упоминание о евразийской интеграции встречалось за последние два года всего четыре раза). Политическая журналистика, в отличие от экспертной аналитики, продолжает использовать сложившиеся стереотипы, суть которых сводится к неоимперским притязаниям России, продвигающей проект для восстановления влияния в регионе.

В настоящей статье предпринята попытка анализа основных представлений о характере, целях и перспективах евразийской интеграции, содержащихся в европейских источниках. Речь идет о материалах аналитических центров Великобритании, Франции, Бельгии, Германии, Италии, Польши и Финляндии, а также о публикациях в прессе.

ДВЕ ИНТЕГРАЦИИ: ЛИНИИ СОПОСТАВЛЕНИЯ

В большинстве исследований отмечается, что российская политическая элита, а также функционеры, представляющие интеграционные структуры, виртуозно освоили институциональную терминологию Евросоюза. Сама архитектура наднациональных органов (Совет, Комиссия и Суд) вызывает ассоциации с моделью построения Европейского экономического сообщества. Однако, несмотря на схожесть формы, осуществимость перехода от межгосударственных к наднациональным методам принятия решений, а также добровольность и осознанность делегирования суверенитета государствами-участниками подвергаются серьезным сомнениям.

Так, в докладе Центра европейских политических исследований (CEPS), вышедшем в декабре 2012 г., внимание уделено сравнению ранних этапов европейской интеграции с построением «евразийской» экономической кооперации. Авторы (Стивен Блокманс, Грант Костанян, Евгений Воробьев) оперируют неофункционалистской теорией Эрнста Хааса, основывающейся на эффекте «перетекания» экономической кооперации в политическую интеграцию. Однако в Европе указанные процессы проходили плавно в течение нескольких десятилетий. В случае же с евразийским проектом очевидно, что декларируемые темпы трансформации Таможенного союза в экономический не соответствуют реальному потенциалу объединения в силу недостаточной слаженности механизмов перераспределения компетенции, а также несоответствия друг другу национальных правовых норм.

Число жителей ЕС сопоставимо с населением стран, входящих в Таможенный союз, однако брюссельские эксперты прежде всего обращают внимание на расстояния между крупнейшими экономическими центрами (Москва–Астана – 2700 км, Москва–Минск – 717 км), что замедляет движение товаропотоков. Кроме того, евразийская интеграция характеризуется несбалансированностью экономических возможностей участников – российский рынок выглядит доминирующим и мощным на фоне остальных стран-членов, в то время как на начальных этапах европейской интеграции речь шла как минимум о двух равноценных центрах силы – Франции и Германии. Таким образом, предположения относительно поглощения казахстанского бизнеса российскими компаниями и переформатирования рынка в соответствии с их интересами выглядят убедительными. В то же время у России весьма низкий индекс открытости для мировой торговли, она занимает 114-е место в мире, в то время как Казахстан – 88-е.

Исходя из этого, заявление члена Коллегии по основным направлениям интеграции и макроэкономике Евразийской экономической комиссии Татьяны Валовой о том, что Таможенный союз уже достиг уровня Евросоюза образца 1993 г., кажется авторам доклада необоснованным. На процедуру, аналогичную ликвидации таможенных барьеров между Россией, Белорусссией и Казахстаном (запланирована на 2015 г.), Европе потребовалось более десяти лет, притом что эти вопросы были переданы в ведение наднациональных институтов. Двойственность и абстрактность многих формулировок в уставе Евразийской экономической комиссии делают перспективы делегирования суверенитета весьма туманными, а без этого, с точки зрения брюссельских экспертов, поставленная задача не может быть успешно решена. Кроме того, указанный орган, если сравнивать его с европейским аналогом, испытывает дефицит репрезентативных функций, в особенности в отношении третьих стран.

Некоторые притязания, заявленные в программных документах, слишком амбициозны на текущей стадии развития интеграции, в частности, регулирование деятельности государственных монополий. В отношении России данный механизм фактически не работает – из-за слабых возможностей воздействия наднационального уровня власти на деятельность российских государственных органов. Баланс сил между участниками таков, что России для реализации собственных интересов требуется согласие хотя бы одного из партнеров, что приводит в конечном счете к использованию не наднациональных, а двусторонних межгосударственных методов согласования. В качестве наиболее характерного примера эксперты Chatham House (Рилка Драгнева, Катарина Волчук) приводят договоренности по газовым тарифам между Москвой и Минском.

Примечательно, что едва ли не единственный орган, роль которого видится большинству европейских экспертов позитивной, – это Суд евразийского сообщества. Легитимация интеграционного проекта осуществляется благодаря прецедентным решениям, в результате реализуется стратегия нивелирования нетарифных барьеров. Тот факт, что несколько частных компаний, в том числе угольная компания «Южный Кузбасс», выигрывали иски у Евразийской экономической комиссии, свидетельствует о движении в сторону более сбалансированной экономической системы, отвечающей интересам широкого круга акторов. В то же время механизмы урегулирования споров между государствами-участниками остаются в существенной степени непроработанными. Еще одну проблему авторы доклада Chatham House усматривают в том, что частные лица не правомочны обращаться с исками в Суд.

Таким образом, обнаруживается, что заимствованная у ЕС интеграционная модель пока во многом лишена содержания. Как отмечает ведущий сотрудник Германского фонда Маршалла Констанца Штельценмюллер, «российские попытки имитировать западные институты сопровождаются непониманием значимости системы ценностей, а также культурного контекста, в рамках которых они были построены в Европе». Примечательно и то, что, несмотря на непродолжительную историю евразийской экономической интеграции, наднациональные структуры смело оперируют понятиями, предполагающими серьезную степень делегирования национального суверенитета, в то время как на первых этапах создания Европейского сообщества большое внимание уделялось сохранению ощущения независимости участников и с этой целью избегалось употребление квазигосударственной терминологии. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ УЧАСТНИКАМИ ЕВРАЗИЙСКОГО ПРОЕКТА

Многие исследователи отмечают, что в течение 1990-х гг. Россия не обращала должного внимания на партнеров по СНГ, предпочитая выстраивать отношения с Западом. Между тем Нурсултан Назарбаев сумел зарекомендовать себя на международной арене как основной пассионарий реинтеграции постсоветского пространства, предложив евразийскую концепцию еще в марте 1994 года.

В контексте принятия ключевых политических решений, влияющих на дальнейшее развитие евразийской интеграции, выделяются три лидера, чьи методы управления принято характеризовать как авторитарные. Международный имидж Александра Лукашенко никогда не был позитивным, тем более после выборов 2010 г. отношения между ЕС и белорусским руководством резко ухудшились, несмотря на предшествовавшее этому относительное потепление. Что же касается Назарбаева, то, несмотря на уважительные высказывания западных аналитиков в его адрес, большой интерес вызывает не столько он сам, сколько его окружение. Однако исследования предпочтений выразителей интересов различных групп казахстанской элиты затруднены ограниченностью доступа к соответствующей информации.

Наконец, главным действующим лицом евразийской интеграции, несомненно, считается Владимир Путин. Вряд ли какая-либо другая персона может составить ему конкуренцию по количеству упоминаний в контексте объединения рассматриваемых государств. Тот факт, что в большинстве случаев проект Евразийского экономического союза ассоциируется исключительно с фигурой президента России, заставляет экспертов высказывать самые различные предположения относительно его мотивов. Нельзя не отметить также, что в европейском медийном пространстве существенное место занимает мотив инициирования Путиным восстановления Советского Союза. В этом смысле весьма примечательна статья Якуба Корейбы «Восстановит ли Путин СССР?» в журнале «Новая Восточная Европа», в которой автор акцентирует внимание на том, что российская политическая элита никогда не воспринимала своих ближайших соседей как полноправных и независимых партнеров. Очевидно, что проблематика потенциальной реконструкции империи волнует в первую очередь авторов из центрально- и восточноевропейских государств (Польша, Чехия, страны Балтии), что вполне объяснимо напряженными двусторонними отношениями с Россией, в то время как представители Западной Европы, как правило, отдают себе отчет в том, что Москва не захочет брать на себя столь серьезные обязательства.

В статье Владимира Путина в «Известиях» ставятся не только внешнеполитические задачи, сводящиеся, с точки зрения экспертов, к противодействию крупнейшим акторам международной политики на постсоветском пространстве (публикация вышла меньше чем через неделю после саммита глав государств ЕС и стран «Восточного партнерства» в Варшаве), но и внутриполитические цели. Так, по мнению старшего научного сотрудника Германского института международной политики и безопасности (SWP) Ханнеса Адомайта, указанный текст стал своего рода ключевым предвыборным манифестом политика, предложившего взамен концепции модернизации Дмитрия Медведева популистский проект восстановления влияния России в поясе соседства, а следовательно, и в мире.

Как бы то ни было, привлекательность и самостоятельная ценность евразийской интеграции как долгосрочного проекта для потенциальных, а также действительных участников не кажется комментаторам убедительной. Так, отношения между Белоруссией и Россией складывались специфически, учитывая глубокую зависимость республики от льготных тарифов на российские энергоресурсы. В силу осложнения отношений Минска с западными соседями объединение с Россией на ее условиях фактически стало единственной возможностью сохранения нынешнего режима, невзирая на то, что шероховатости во взаимоотношениях между двумя участниками Таможенного союза заметны и по сей день. Шумная история вокруг компании «Уралкалий» была воспринята как весьма эффективная антиреклама всего проекта.

Что касается Казахстана, то, с точки зрения члена консультативной группы «ЕС – Центральная Азия мониторинг» Наргис Кассеновой, представленной в докладе Французского института международных отношений (IFRI), Нурсултан Назарбаев в рамках евразийского проекта преследует сразу две цели. Во-первых, участие в интеграции позволяет Астане (как и Минску) сохранить определенную внутриполитическую стабильность, во-вторых, присоединение к Таможенному союзу было обусловлено желанием использовать данную платформу для ускоренного вступления в ВТО. В то же время многие политические силы в стране высказали недовольство утратой части государственного суверенитета. Для этого есть весомые основания: в результате интеграционных процессов цены на иностранную продукцию резко выросли, в то время как цены на товары, поставляемые российскими производителями, не стали ощутимо более низкими. Научный сотрудник Итальянского института исследований мировой политики (ISPI) Фабрицио Виельмини указывает на негативные последствия интеграции с Россией для казахстанского малого и среднего бизнеса, поскольку ведение таможенной документации не упростилось, а, напротив, стало еще более запутанным. Кроме того, согласование тарифов с Россией в рамках наднациональных структур несколько ухудшило условия вступления Казахстана в ВТО.

Положительным результатом деятельности в рамках Таможенного союза для Казахстана стал приток в страну иностранного капитала, однако для многих западных компаний это в первую очередь плацдарм для проникновения на территорию России. Увеличился и импорт в Казахстан белорусской продукции, хотя и не столь существенно. В то же время товарооборот между Казахстаном и Белоруссией можно охарактеризовать как рекордно низкий: импортируя 1,5% товаров, Астана ничего не экспортирует взамен.

Россия не сосредоточена на расширении экономических отношений с другими странами СНГ – потенциальными участниками евразийского интеграционного проекта. Лидирующие позиции в ее внешней торговле по-прежнему занимают крупнейшие мировые игроки – Евросоюз, Китай и США. Относительно перспектив присоединения Украины к Евразийскому союзу мнения западных аналитиков разнятся, однако большинство из них не рассматривают Молдавию, Грузию и Азербайджан как его потенциальных участников в 2015 году.

Что касается Армении, то несмотря на заявление Сержа Саргсяна о намерении присоединиться к Таможенному союзу, Ереван не отказывается от идеи подписать соглашение об ассоциации с ЕС. Как отмечает эксперт Польского института международных отношений Конрад Заштовт, Россия располагает мощными инструментами воздействия на политическое руководство Армении (в первую очередь в сфере безопасности), кроме того, в реализации положений Глубокого и всестороннего соглашения о свободной торговле с Европейским союзом не заинтересованы олигархические структуры страны. Однако отсутствие общей границы с Россией, сложности юридических и технических согласований (в частности, по вопросам устранения барьеров во взаимной торговле с государствами СНГ, не являющимися членами ТС), а также желание интенсифицировать сотрудничества с Евросоюзом, демонстрируемое многими политическими и экономическими акторами в Армении, свидетельствуют о том, что заявление Саргсяна само по себе не дает гарантий вступления в Евразийский союз.

Таким образом, если речь идет о потенциале расширения объединения, то возникает образ некоего центральноазиатского союза с небольшим европейским «вкраплением» в лице Белоруссии. При этом совместные усилия России и Казахстана по преодолению политической и экономической фрагментации Центральной Азии, с точки зрения старшего научного сотрудника Центра европейских политических исследований Майкла Эмерсона, на сегодняшний день также нельзя считать успешными. 

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ С ЕС: КООПЕРАЦИЯ ИЛИ СОПЕРНИЧЕСТВО?

Очевидно, что в результате политико-экономической фрагментации постсоветского пространства в 1990-е гг. Евросоюз стал своеобразным центром притяжения для многих государств СНГ. Разработаны конкретные меры по взаимодействию в области торговли, образования, науки, международной безопасности и юстиции в рамках Европейской политики соседства и затем «Восточного партнерства». Таким образом, интеграционная активизация России обусловлена в первую очередь нежеланием потерять сферу влияния в поясе соседства.

Две наиболее часто встречающиеся цитаты из Владимира Путина в статьях, посвященных анализу целей евразийского проекта, – это «распад СССР как величайшая геополитическая катастрофа XX века» и в то же время констатация невозможности его восстановления, с одной стороны, и «построение экономического региона от Владивостока до Лиссабона» – с другой. Вследствие этого перед европейскими экспертами неминуемо встает вопрос о совместимости двух интеграционных проектов, а также о конкурентных отношениях Брюсселя и Москвы в свете борьбы за потенциальных партнеров.

Внимание большинства западных политологов в контексте описанного противостояния приковано к Украине. Хотя в статье Владимира Путина в «Известиях» говорится об участии в евразийском проекте как возможности создания прочной платформы для интеграции в другие международные структуры, в том числе в Евросоюз, декларируемые лозунги воспринимаются как расходящиеся с истинными целями Москвы. Украина рассматривается как главное «поле боя» между Россией и ЕС, поскольку здесь впервые отмечается целенаправленное и небезуспешное применение российской «мягкой силы». Это выражается в первую очередь в широком распространении через украинские СМИ российских аналитических оценок, суть которых заключается в том, что расширение экономического сотрудничества с Европой в рамках программы «Восточное партнерство» и, в частности, подписание соглашения об ассоциации может обернуться для Киева негативными последствиями, в то время как присоединение к Евразийскому экономическому союзу позволит в первую очередь разрешить многолетние энергетические конфликты между соседями. Авторы доклада, представленного Chatham House, полагают, что в данном аспекте Евросоюз проигрывает информационную войну России.

Тем не менее приостановка импорта части украинской продукции, инициированная Россией в августе 2013 г., была воспринята существенной частью европейского политического и экспертного сообщества как попытка прямого принуждения к вступлению в Таможенный союз. Как отмечает голландский журналист Ник Оттенс, тактика, избранная российским руководством в отношении Украины, основывается скорее на методах силового давления и использовании слабости украинской экономики, чем на создании привлекательного образа объединения, построенного на принципе добровольного делегирования государственного суверенитета.

Приведенные аргументы относительно слабости экономических отношений между участниками евразийского проекта, а также крайне низкие показатели торгового оборота между Россией и его потенциальными участниками – странами СНГ приводят европейских экспертов к мысли о том, что, несмотря на акцентирование внимания на экономике в программных заявлениях, она играет второстепенную роль. В действиях России, направленных на крепление интеграционных связей, усматривается прежде всего обеспокоенность перспективами сближения стран бывшего СССР с ЕС и попытка противодействия реализации программы «Восточное партнерство».

При этом глубинных противоречий в двусторонних отношениях между Москвой и Брюсселем нет. Европейский союз – крупнейший экономический партнер России, и сотрудничество с ним обусловлено взаимной необходимостью. Однако эта кооперация никоим образом не распространяется на территорию постсоветского пространства, что выражается, в частности, в нежелании Москвы участвовать в совместном урегулировании «замороженных конфликтов» в Приднестровье и на Южном Кавказе.ТЕРРИТОРИЯ «БОЛЬШОГО ТРАНЗИТА»

Владимир Путин неоднократно подчеркивал, что Евразийский союз нельзя расценивать как попытку восстановления Советского Союза. Его видение данного проекта заключается в построении мощной наднациональной организации суверенных государств, способной стать твердой опорой современной международной архитектуры благодаря роли связующего звена между Европой и динамично развивающимся Азиатско-Тихоокеанским регионом.

Последовательно отстаиваемую в программных документах Таможенного союза и ЕврАзЭС идею о том, что различные интеграционные пространства совместимы, европейское политическое и экспертное сообщества не воспринимают всерьез. Тем не менее упомянутая идея подразумевает ряд насущных задач, в решении которых могут быть заинтересованы партнеры России как на Западе, так и на Востоке.

Речь идет в первую очередь об интеграции транспортных и энергетических систем. Так, проект «Стратегическое партнерство 1520», предложенный РЖД в 2006 г., вызывает особый интерес Евросоюза. Различия в ширине железнодорожной колеи негативно влияют на темпы поставок продукции между постсоветскими и европейскими странами. Кроме того, в некоторых государствах Центральной и Восточной Европы до сих пор существуют линии, рельсовая ширина которых составляет 1520 мм, – Финляндия, страны Балтии, Польша, Словакия и Венгрия.

Примечательно, что еще Хэлфорд Маккиндер в концепции «Хартленда», неожиданно обретшей популярность среди российских политических мыслителей в 1990-е гг., представлял Россию как центр мирового притяжения именно вследствие развития железнодорожных транспортных путей и предрекал ей большое будущее. Учитывая сегодняшние реалии, едва ли возможно говорить о том, что его прогнозы оказались верными, однако отметим, что в создании образа России как колоссального международного транспортного коридора, который неоднократно использовался как инструмент политического воздействия, огромную роль сыграли представления российского интеллектуально-политического истеблишмента.

Таким образом, как отмечает эксперт Финского института международных отношений Катри Пиннониеми, настоящим достижением евразийского проекта может стать не строительство наднациональных административных структур, чья деятельность воспринимается на сегодняшний день по большей мере как имитационная, а ориентация на решение экономических задач, связанных с вопросами международного транзита. Реализация «Стратегического партнерства 1520» способствует тем самым позиционированию России как части европейского и в то же время евразийского экономического пространства.

Огромные расстояния между основными экономическими центрами России, Белоруссии и Казахстана, представляющиеся фактором, тормозящим развитие интеграции, в рассматриваемом контексте оборачиваются преимуществом Евразийского союза при условии эффективного использования ресурсов для развития транспортной инфраструктуры. Основное препятствие европейские специалисты усматривают в многообразных проявлениях постсоветского кланово-олигархического капитализма, характеризующегося отсутствием прозрачности при распределении средств, а также взаимной зависимости политических и финансовых групп интересов.

В ПОИСКАХ СТРАТЕГИИ МЕЖДУНАРОДНОГО ПОЗИЦИОНИРОВАНИЯ

В риторике представителей наднациональных органов, координирующих деятельность участников евразийского проекта и работающих над формированием его позитивного международного имиджа, обнаруживаются противоречия, усложняющие понимание содержания, целей и вектора интеграционных процессов. Стремление продемонстрировать высокий уровень развития институциональной архитектуры и в то же время подчеркивание значимости суверенитета стран-членов не позволяет европейским экспертам получить представление о том, как будет происходить углубление интеграции, требующее делегирования не только экономических, но и политических полномочий как наверх – наднациональным структурам, так и вниз – региональным властям. Кроме того, сама концепция евразийства в ее современной редакции вызывает множество вопросов: обращена ли она в большей степени к образу общего прошлого народов, населяющих территорию бывшего СССР, обусловливающего их культурно-историческое единство, или же ее следует трактовать с точки зрения объективно назревшей необходимости сотрудничества?

На основании проведенного анализа можно сделать следующие предположения относительно действий, которые способствовали бы улучшению международного имиджа евразийской интеграции.

Первое. Отказ от громких заявлений (в частности о том, что Евразийский союз соответствует уровню развития ЕС на момент 1993 г.), вызывающих сомнения в их соответствии действительности, и сосредоточенность на выполнении практических задач (таких, например, как реализация «Стратегического партнерства 1520»). Если исходить из программных документов, то темпы интеграции постсоветских стран обоснованно оцениваются европейскими экспертами как весьма завышенные, что негативно сказывается на выводах относительно качества кооперационного взаимодействия.

Второе. Необходима большая четкость формулировок при описании механизмов распределения компетенции между национальным и наднациональными уровнями власти для понимания реальных возможностей последних. Позитивные отзывы о роли Суда – важное достижение институционального строительства, однако сомнения относительно самостоятельности Комиссии при принятии решений, а также скепсис в отношении проекта учреждения Евразийского парламента свидетельствуют о том, что успех построения сбалансированной системы наднациональных органов будет зависеть от степени прозрачности их функционирования, а также от того, насколько они смогут быть репрезентативными по отношению к интересам всех стран-участников и негосударственных акторов. Отсутствие представительств Евразийской экономической комиссии в третьих странах очевидно не способствует повышению ее международного статуса. 

Третье. На восприятие процессов евразийской интеграции отрицательно влияет дефицит позитивного позиционирования Белоруссии и Казахстана. Кроме того, ассоциации исключительно с лидерами государств и отсутствие признаков общественно-политического консенсуса в рассматриваемых странах ставят под сомнение добровольность делегирования суверенитета. Ставшая уже традиционной привязка к фигуре президента России свидетельствует об определенной политической воле к преодолению фрагментации постсоветского пространства, но сужает угол зрения на процессы кооперации, в особенности когда речь идет о дальнем горизонте планирования. Отсутствие дискуссии по вопросам интеграционного строительства демонстрирует слабый интерес к указанной проблеме в российском обществе. Привлечь к обсуждению политических и экономических акторов не только за пределами, но и внутри стран-членов представляется весьма актуальным.

Четвертое. Нетривиальной задачей видится реанимация содержательной полемики о базовых ценностях в диалоге России и Евросоюза, которая в последние годы сводилась либо к прагматическому дискурсу, либо к взаимным обвинениям в следовании «двойным стандартам». В то же время понимание мировоззренческих основ во взаимодействии региональных подсистем – необходимое условие получения представлений о характере грядущих трансформаций мирового порядка. Отметим также, что выявление более четких контуров евразийского концепта с точки зрения его нормативного содержания способствовало бы большей ясности в контексте определения внешнеполитических приоритетов.

Пятое. Наконец, наиболее очевидным препятствием для создания позитивного образа евразийской интеграции остается ограниченность эмпирической базы, позволяющей получить ясное понимание того, что являет собой рассматриваемый проект. Помимо официальных документов и презентаций, выпускаемых Комиссией, необходимы релевантные аналитические исследования, способствующие формированию более четкой картины процессов объединения постсоветских стран.

Содержание номера
Между глобальным успехом и региональными неурядицами
Фёдор Лукьянов
Веха на европейском шляхе
Жизнь после Вильнюса
Дмитрий Ефременко
Дилемма интеграции на постсоветском пространстве
Михаил Троицкий, Самуэль Чарап
Опять в Союз?
Выбор и вызов евразийской интеграции
Тимофей Бордачёв, Екатерина Островская, Андрей Скриба
Ревность и сомнения
Марк Симон
С другого берега Евразии
Почему Россия необходима Северо-Восточной Азии
Хонг Ван Сок
Не забывая прошлого, смотреть в будущее
Фэн Шаолэй
Китай: прямая и явная угроза
Эвери Голдштейн
Америка: переоснащение
Что скрывается за делом Сноудена
Тома Гомар
Высвобождение Америки
Андрей Сушенцов
Партия, теряющая перспективу
Геворг Мирзаян
Новые веяния
Ближневосточный «кубик Рубика»: проблемы сборки
Петр Стегний
Непропорционально великая держава
Кристиан Коатс Ульрихсен
Кто такой Али Хаменеи?
Акбар Ганджи
Свои и чужие?
Стройка наций
Валерий Тишков
Смягчение иммиграционной политики
Джагдиш Бхагвати, Франсиско Ривера-Батис