Промежуточные выборы в США: значение для России

Промежуточные выборы в США традиционно превращаются в центр мирового информационного и политического пространства. На сей раз всё происходит на фоне ряда интересующих Москву сюжетов: переговорного процесса по Украине, «дизельного потепления» в российско-американских отношениях и других событий. Могут ли внутриполитические обстоятельства внести коррективы во внешнеполитический курс действующей администрации, и если да – то в какую сторону?

Что происходит в американской политике?

«У нас c друзьями есть традиция – каждый год 31 декабря мы ходим в баню» – охотно делился со встречными Женя Лукашин из всем известной «Иронии судьбы» Эльдара Рязанова. В США есть своя традиция – каждые два года корректировать расстановку сил в парламенте, чтобы оптимизировать политическую систему под настроения элит и общества. По степени абсурда и гротескной иронии промежуточные выборы в какой-то мере сами стали комедией.

Нынешние промежуточные выборы – третьи в условиях повышенной политической поляризации (как и выборы 2018 и 2022 гг.). Это отражается в радикализации настроений избирателей. Большое количество социологических данных свидетельствует о сохраняющейся непримиримости позиций большинства республиканцев и демократов по многочисленным вопросам внутри- и внешнеполитической повестки[1]. Растёт и уровень политического насилия, усиливающий эмоциональное и психологическое неприятие политических полюсов.

Не менее важной составляющей поляризованной Америки является высокий уровень разочарованности избирателей в политических институтах и традиционных партиях. Это уже привело к ощутимому росту независимых избирателей (тех, кто готов голосовать за какую угодно партию в зависимости от обстоятельств). По данным фонда Гэллапа, их количество превысило[2] 45 процентов среди зарегистрированных избирателей (39 процентов в 2016 г.). Рост «независимых» вообще можно считать одним из магистральных трендов американской политики всего XXI века. Если верить другому крупному социологическому институту – центру Пью[3] – в 2000 г. их доля среди зарегистрированных избирателей составляла 31 процент, а в 2017 г. достигла 37 процентов, постоянно увеличиваясь в течение всего этого периода.

Количество разочарованных растёт и среди зарегистрированных сторонников обеих партий. К настоящей выборной кампании таких насчитали[4] уже 21 процент (против 12 процентов в 2024 г. и 13 процентов в 2022 г.). В отличие от «независимых» эта категория едва ли будет голосовать против своей партии, но скорее всего просто не придёт на выборы, оставив своих кандидатов без поддержки.

Формирование между полюсами огромного «болота» растерянных, легко меняющих лояльность или отказывающихся от поддержки своих партий, создало эффект, который можно назвать «болтанкой». Расширяющееся «болото» голосует, руководствуясь не устойчивыми политическими воззрениями и связями, но конъюнктурными – рациональными или эмоциональными – факторами, легко перетекая от одной партии к другой.

Политика превратилась в своеобразную «мельницу» с короткими циклами электоральной поддержки – едва избранное правительство быстро теряет «независимых» и часть собственных разочарованных сопартийцев. Те и другие пассивно (не ходя на выборы) или активно (голосуя за противников) играют на оппозицию.

В результате Соединённые Штаты вступили в период слабых (в плане электоральной поддержки) администраций. «Большое правительство» (Белый дом и обе палаты конгресса) удерживаются одной партией не дольше двух лет, что ограничивает возможности внутреннего реформирования и вообще проведения последовательной политики. Экваторы двух предыдущих администраций – Трампа-1 и Байдена – характеризовались потерей нижней палаты парламента и фиксацией стабильно низкого рейтинга правящей команды, с которой ей приходилось выходить на следующие «большие» выборы. Как следствие, и срок удержания Белого дома одной партией сократился до четырёх лет. Для современной американской системы это нехарактерно – последним таким неудачником был Джимми Картер – и это единственный случай за весь XX век[5].

Убедительная победа на выборах 2024 г. позволила республиканцам утверждать, что данный тренд закончен и наступила новая эпоха. Для этого были некоторые основания. Республиканская партия не одерживала победы абсолютным количеством голосов (не за счёт выборщиков) с 2004 г., постоянно оставаясь партией меньшинства, банально немного уступая демократам по числу сторонников. Однако кампания-2024 и её результаты – рекордные 77 млн голосов (в 2016 г. Трамп получил 62 млн, в 2020 г. – 74 млн) против 75 млн у Харрис – позволили говорить о формировании новой консервативной (или лучше сказать антипрогрессистской) коалиции. Предполагалось, что следующее десятилетие в американской политике будет устойчиво республиканским.

Однако уже к ноябрю 2025 г. рейтинг одобрения деятельности президента рухнул[6] до 36 процентов, после чего фонд Гэллапа перестал публиковать данные по этому вопросу. Стало очевидно, что собранная в 2024 г. электоральная коалиция распалась, а Трамп повторяет схему своей первой администрации, фиксируясь на уровне поддержки в 35–40 процентов. По-видимому, уже в конце 2025 г. Белый дом и руководство Республиканской партии пришли к выводу, что цикл повторяется, и промежуточные выборы почти неизбежно приведут к утере контроля по крайней мере над нижней палатой. Вполне возможно, эти соображения облегчили решение Трампа о начале иранской кампании – раз потери на выборах всё равно неизбежны, можно развязать и непопулярную войну.  

Эффект «болтанки», таким образом, не преодолён. К тому же целый ряд обстоятельств и решений второй администрации Трампа способствовал ещё большему подрыву позиций республиканцев. К таким решениям следует отнести прежде всего начало иранской кампании, поддержка которой остаётся крайне низкой – её поддерживают[7] лишь 63 процента республиканцев и 33 процента взрослых американцев вообще. Нарушение транзита через Ормузский пролив стало ключевым фактором роста внутренних цен на топливо, потянувшего[8] вверх и инфляцию в целом – c 2,4 процента в январе до 3,7 процента в сентябре 2026 года. А ведь администрацию Трампа многие «независимые» считали более компетентной в экономических вопросах.

К фактору войны и роста цен следует добавить и другие обстоятельства – избыточно жёсткую иммиграционную политику, дискредитацию деятельности ICE в связи с инцидентами в Миннеаполисе, тарифные войны, также подхлестнувшие инфляцию. MAGA-крыло недовольно стагнацией кадровой реформы (пресловутый Project 2025), которая должна была разгромить либеральное «глубинное государство», а также слишком очевидной связью администрации с технологическими гигантами. Через два года после «революции»-2024 Дональд Трамп выглядит не как революционер, а скорее как типичный политикан, работающий на крупный бизнес – плоть от плоти вашингтонского олигархического левиафана, на борьбу с которым республиканцы призывали сторонников.

Всё это усилило тренд на почти неизбежное поражение республиканцев. К моменту написания этих строк – за несколько дней до голосования – главной интригой результатов промежуточных выборов остаётся вопрос удержания сената. Консервативный прогноз предполагает сохранение там минимального преимущества республиканцев, возможно с привлечением конституционного голоса вице-президента[9]. «Разгромный» сценарий предполагает потерю сената при определённых обстоятельствах. Последнее – то, что администрация Трампа стремится избежать, так как это будет сильной психологической пощёчиной правительству и заделом победы демократов на выборах 2028 года. Умеренное поражение в палате представителей является для нынешних американских властей приемлемым сценарием. Психологическая планка, вероятно, результат выборов 2018 г. – тогда республиканское присутствие в нижней палате откатилось с 241 до 199 мест. На текущий момент республиканцы удерживают лишь 220 мест, и едва ли в этот раз их ждёт более масштабное падение.

Реализация любого сценария подтвердит сохраняющийся эффект «болтанки» и будет отражать тенденцию на «перетекание» поддержки в сторону демократов. Это отнюдь не означает непременного и неотвратимого поражения республиканцев в 2028 г. – президентские выборы имеют свои нюансы. Однако тенденция для трамповской администрации тревожная.

Главное структурное значение промежуточных выборов кроется в деталях – результаты позволят определить степень просадки, которую переживает правящая партия. Отразят они и степень общественной и элитной поддержки проводимого курса.

Разгромное поражение приведёт к фактическому свёртыванию или выхолащиванию многих «революционных» начинаний – не только из-за оппозиции в Конгрессе, но и в силу зримой потери легитимности реализуемых мер. Умеренная просадка способствует «амортизации» проводимого курса, но не отказу от него. Однако касается ли это внешней политики?

Насколько «хром» Трамп

В российском информационном поле сильна тенденция на завышение значимости промежуточных выборов – дескать, оппозиционный парламент способен «связать» президента по рукам и ногам, а то и запустить процедуру импичмента (если под контроль демократов перейдут обе палаты). Часто такие рассуждения увязываются с «глубинным государством»: бюрократическое сопротивление Трампу вкупе с парламентским будет способно опрокинуть политику нынешней администрации. Включая и ту, что проводится на российско-украинском направлении.

В качестве примера нередко приводят первую каденцию Трампа. Его беспомощность, в том числе на внешнеполитическом треке, тогда бросалась в глаза. Одним из наиболее характерных эпизодов можно назвать фактическое дезавуирование всех договорённостей, достигнутых на российско-американском саммите в Хельсинки в июле 2018 года. И это ещё до промежуточных выборов – в опасении, что очередной скандал сильнее обрушит позиции партии и администрации.

Данные настроения, однако, не отражают американскую политическую действительность по меньшей мере по двум причинам.

Во-первых, отношения президента и Конгресса США гораздо более запутаны, чем кажется на первый взгляд. Да, партийное большинство играет большую роль для проведения консолидированного курса. Однако в силу особенностей политической системы отношения даже с лояльным Конгрессом могут быть сложными. А сотрудничество с оппозицией – конструктивным.

Это хорошо иллюстрирует законотворческая деятельность конгресса – ниже представлены данные по пяти последним составам американского парламента:

Как видно, есть небольшая корреляция в части количества принимаемых законов – Конгрессы «большого правительства» статистически выдают больше законодательных актов (115 и 117 составы). Гораздо более значимой является, однако, тенденция на деградацию и снижение эффективности законотворческой деятельности американского парламента – с каждым годом процент принятых законов по отношению к внесённым биллям постепенно снижается. Причина, по-видимому, во всё той же поляризации, однако она носит гораздо более сложный и нелинейный характер, нежели межпартийное противостояние. Способность и воля к конструктивному диалогу снижается, по-видимому, не только между партиями, но и между более мелкими фракциями («кокусами»), группами влияния, частями общества.

Нынешний 119-й Конгресс и вовсе стоит особняком, являясь пока статистически самым неэффективным составом за много лет. Это несколько разрушает миф о второй администрации Трампа как «сильном правительстве». На деле способность нынешнего кабинета, а в более широком смысле – республиканского «большого правительства», к законотворческой деятельности весьма ограничена. Отчасти провал можно связать со стремлением Дональда Трампа проводить политику авторитарно – опираясь на президентские полномочия и исполнительные указы. Именно таким образом оформлена его тарифная политика, разгром министерства образования, наступление на университеты и кадровая перетряска. Однако и само стремление президента опираться на собственные полномочия в какой-то мере является следствием всё большего «заболачивания» конгресса. Не хочется Трампу туда идти.

Описанная выше картина позволяет составить несколько другое восприятие последствий провала республиканцев в конгрессе для внутренней и внешней политики. По-видимому, в текущей ситуации, даже если демократы овладеют обеими палатами, это не приведёт к радикальному снижению эффективности законотворческой деятельности – она и так находится на достаточно низком уровне, президент предпочитает опираться на различные возможности обхода Конгресса, а Конгресс – даже республиканский – работает на спутывание его полномочий. Хотя вполне очевидно, что переход парламента к оппозиции ещё более сузит политический ресурс Белого дома – особенно в части проведения внутренних реформ.

Вторым обстоятельством, не позволяющим рассматривать Трампа как беспомощную «хромую утку», является то, что конституционные полномочия президента США в области внешней политики на порядок выше, чем во внутренней.

Да, по принципиальным (или наоборот – сугубо второстепенным) вопросам Конгресс может наложить законодательные ограничения на внешнеполитические действия администрации. Мы видели это, например, в принятии Акта[11] о противодействии врагам Америки 2017 г., в числе прочего закрепившим санкции против России, Ирана и Северной Кореи, ранее наложенные через исполнительные указы президента. Однако для этого демократам понадобится контроль над обеими палатами и, возможно, преодоление президентского вето – администрация Трампа в нынешних обстоятельствах будет сражаться за свои полномочия и топить любые инициативы такого рода просто из принципа.

Другим способом воздействия Конгресса на исполнительную власть является бюджет. По-видимому, в следующие два года бюджетный процесс снова превратится в политическую драму с вероятным техническим дефолтом и «отключением» федерального правительства. Однако бюджет 2027 г. принимает нынешний состав Конгресса – в соответствии с резолюцией от 2 сентября 2026 г. он должен быть принят до 11 декабря 2026 г. (полномочия действующих конгрессменов истекают в январе 2027 г.).

Нет сомнений, что демократы будут активно торпедировать завершение бюджетного процесса, но, будучи принятым, нынешний бюджет позволит администрации комфортно «проехать» весь 2027 г., включая и внешнеполитические инициативы. Например, частью нынешнего проекта бюджета остаётся повышение оборонного бюджета до 1,5 трлн долл. США, из которых 350 млрд заложены на возможные оперативные расходы. Этой суммы (даже усечённой) будет достаточно на продолжение военной операции против Ирана и, если понадобится, на ряд более мелких военных акций (Куба, демонстрация силы в Гренландии и другое).

Говорить о том, что Трамп будет испытывать серьёзные ограничения во внешней политике со стороны оппозиционного – даже двухпалатно – Конгресса не приходится.

Усиление демократов в одной или обеих палатах может рассматриваться как залог того, что администрация не сумеет совершить каких-либо фундаментально неприемлемых шагов – например, выйти из НАТО или заняться пересмотром двусторонних или многосторонних экономических соглашений, ратифицированных парламентом. Однако практика первых двух лет и так показывает, что в ревизионизме действующей администрации вербального гораздо больше, чем реального, а её инструментарий и так тяготел к обходу законодательной ветви власти. Например, распространено мнение, что победа демократов ограничит Трампа в проведении тарифной политики, но он и так предпочитал не связываться с Конгрессом. Основным институтом, ограничившим его возможности в этой сфере, оказался Верховный суд, вынесший соответствующие решения почти год назад.

Иными словами, поствыборный Трамп едва ли может быть сравним с его же первой администрацией по степени слабости и ограниченности возможностей. Слабость того времени обусловлена не столько отношениями с Конгрессом, сколько с неинтегрированностью в политические и бюрократические элиты, отсутствием реальной программы действий. Трамп теперь – значимая часть элиты, завершение его каденции следует сравнивать скорее с президентствами Байдена, Обамы или Буша-младшего. Все трое завершали срок при оппозиционном Конгрессе, но это не накладывало существенных ограничений на их внешнеполитический курс. Напротив, как раз на внешнюю политику нередко переносился основной акцент их деятельности.

Отношения с «хромой уткой»

Отвечая на спекуляции, связанные с возможной победой демократов, госсекретарь США Марко Рубио вполне однозначно заметил[12], что промежуточные выборы не окажут никакого влияния на текущий внешнеполитический курс Вашингтона. По-видимому, в этой части ему можно верить, особенно касательно политики в отношении России и Украины.

Оформленная к настоящему моменту политика администрации Трампа в отношении российско-украинского конфликта в целом отвязана от Конгресса. В практической части она опирается не столько на конституционный орган в виде Госдепа, сколько на личных эмиссаров Дональда Трампа, имеющих статус спецпредставителей, или вообще статуса не имеющих (как Джаред Кушнер). Торпедировать такую конструкцию непросто, даже если поставить цель. В теории и при огромном желании госсекретаря можно «затаскать» по слушаниям и попытаться «прикопаться» к его полномочиям, спецпредставители же отвечают только перед президентом, а их полномочия слишком размыты, чтобы уличить их, что они вышли за какие-то рамки.

Структурная роль США в конфликте также делает её практически неуязвимой для внутриполитических обстоятельств. Вашингтон перевел военно-экономическую поддержку Украины на коммерческие рельсы, а дипломатическая вовлечённость ограничивается посредничеством – то есть заведомо достаточно пассивной ролью, переопределить которую конгресс никак не может. Российско-американские отношения – те, которые «вне Украины», – фактически на паузе и не имеют сколь-либо осязаемого статуса. Куда ни глянь – сломать или даже толком раскритиковать какую-либо конкретную часть этой конструкции не получается, она слишком пунктирна. Приходится критиковать огульно – как это сделал[13] Барак Обама – за «поклоны Путину».

Единственным возможным тонким моментом может стать законодательное оформление американских гарантий в отношении Украины. Киев настаивает, что этот документ должен принять форму международного договора и пройти процедуру ратификации. Если администрация Трампа не уклонится от этой процедуры, демократы в Конгрессе попытаются вписать в документ дополнительные обязательства в отношении Киева – в части и формулировок, и предоставления военно-экономической помощи.

Попытка ограниченной «новой украинизации» европейской политики США силами Конгресса имеет некоторую общественную опору, что может заставить демократов по крайней мере поспекулировать на этой теме. Опросы показывают[14] растущее разочарование политикой Трампа в отношении российско-украинского конфликта, в том числе среди республиканцев – с 81 процента поддержка упала до 60-ти. Значительная часть американцев – свыше двух третей – полагает[15], что Москва затягивает переговоры ради нанесения Украине военного поражения. 46 процентов зарегистрированных избирателей думает[16], что Вашингтону следовало бы направить Украине военную помощь. Впрочем, число таковых падает – ещё летом сторонников активной военной помощи было 56 процентов.

Оно и неудивительно – в Соединённых Штатах усиливаются изоляционистские настроения и усталость от войн, особенно на фоне иранской кампании. В свежем опросе фонда Гэллапа лишь 13 процентов американцев назвали национальную безопасность и военные угрозы, включая войну в Иране, наиболее значимой проблемой. 30 процентов считают таковой слабое правительство и отсутствие вменяемых политических лидеров. В этих условиях педалировать возврат к серьёзной материальной поддержке Украины вряд ли будут даже демократы.

Другим риском Конгресса, контролируемого демократами, является законодательное оформление антироссийских инициатив (санкции, помощь Украине и т.д.), которые сейчас основаны на исполнительных указах. Впрочем, это риск скорее долгосрочный – сам по себе процесс не способен нанести непосредственного ущерба российско-американским отношениям. Оперативное управление санкционной политикой находится в руках исполнительной власти, включая и большинство полномочий и мер, которые дают акты Конгресса. В этом смысле текущая санкционная политика зависит от воли президента.

Однако инициативы по кодификации и законодательному оформлению антироссийских санкций после 2022 г. могут стать фактором «отравления» российско-американских отношений на срок, превышающий любые горизонты планирования. Хорошо известно, что специфика американской системы заключается в крайне сложной отмене законов – вспомним, например, пресловутый закон Джексона-Веника. Многое, впрочем, будет зависеть от того, насколько усилятся позиции демократов. Здесь может помочь текущий подход Трампа к отправлению собственной политики. Продемонстрированная выше тенденция администрации Трампа обходить взаимодействие даже с лояльным Конгрессом ради расширения собственных полномочий вполне показательна. Скорее всего Белый дом будет ветировать любые «враждебные» законопроекты, прямо сужающие объём полномочий президента, включая то, что касается отношений с Россией.

Наконец, к зоне рисков следует отнести и возможность возвращения темы отношений с Россией как инструмента критики администрации Трампа, как это было в его первую каденцию («вмешательство в выборы»).

В последние годы, следует признать, острота «российской темы» несколько снизилась, став важной, но фоновой. «Дизельная сделка» вернула её центр американской политики – демократы утверждают, что Москва косвенно помогает Трампу завоёвывать популярность у избирателей.

Это неожиданно возникшее направление сотрудничества действительно можно рассматривать как косвенную поддержку действующей администрации на выборах, впрочем, достаточно ограниченную. Ни объёмы, ни время (считанные недели до выборов) сделки не способны фундаментально повлиять на топливные цены в США. Однако сам факт позволяет администрации Трампа демонстрировать избирателям активность в решении проблемы, убеждать в скорой стабилизации, а то и снижении цен.

Это вызывает крайне негативную реакцию демократов, но пока их критика дизельной сделки не носит прямо антироссийского характера. Главный лейтмотив – демонстрация слабости администрации Трампа, своими руками создавшей кризис (цены растут из-за войны в Иране), а затем вынужденной идти на поклон к «плохому парню» в тщетной попытке решить проблему. Ближний Восток вообще стал главной губкой, впитывающей критику внешней политики со стороны демократов. Скорее всего, на горизонте по крайней мере ближайшего года лейтмотив сохранится, что девальвирует значимость России как инструмента антитрамповской борьбы.  

Таким образом, в кратко- и среднесрочной перспективе, пока у власти находится нынешняя администрация, курс в отношении России вряд ли будет подвержен серьёзному давлению изнутри – вне зависимости от результатов выборов. В какой-то степени это не столько заслуга американской системы или Трампа, сколько отражение низкого уровня, на котором находятся российско-американские отношения. Пока стороны продолжают «ковырять» котлован возможной новой конструкции отношений, не решаясь даже залить фундамент. Если в обозримой перспективе стороны решат перейти к строительству здания, внутриполитическое ослабление администрации Трампа, нарастающее по мере приближения выборов 2028 г., может стать более значимым негативным фактором, и, соответственно, ограничителем конструктивного взаимодействия.

Автор: Дмитрий Новиков, кандидат политических наук, заместитель руководителя департамента международных отношений Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», ведущий научный сотрудник Института Китая и современной Азии РАН.