Говоря о религии, мы прекрасно понимаем, что она живёт не только за церковной оградой. Принято ссылаться на веберовскую «протестантскую этику» как пример выхода религиозности за вероучительные рамки, её превращения в источник культурных и социальных форм. Религия формирует стиль мышления людей, бытовые привычки и обычаи, общепринятые правила поведения, и, конечно, формат общественных институтов.
Едва ли будет преувеличением сказать, что этот феномен не раскрылся бы во всей широте, если бы не европейская Реформация. Именно она сформировала дух европейской истории последних четырёх веков. Именно она заставила религию начать строить «царствие от мира сего», определяя жизнь всего общества, а не только религиозных общин и верующих. Проследим это на некоторых примерах.
Начнём с политики. Как известно, отец Реформации Мартин Лютер укрывался от папского гнева в замках немецких курфюрстов. В благодарность за помощь он благословил их на сопротивление властному произволу императора и папы. Но когда крестьяне Томаса Мюнцера восстали уже против курфюрстов, Лютер призвал усмирить их любой ценой. Впоследствии другой отец Реформации, Жан Кальвин, делает шаг в ту же сторону и провозглашает «сопротивление тирании» обязанностью городских магистратов. Следует учесть, что Кальвин был фаворитом не немецких курфюрстов, но городской олигархии Женевы. В конечном счёте, английский философ Джон Локк на основе всего этого разработает политическую концепцию «легитимного сопротивления» официальной власти. Так в муках и парадоксах появлялась на свет европейская демократия, перенеся немало родовых травм.
Требовалось что-то такое, что позволяло измерить посмертную перспективу, то есть что-то исчисляемое. Данная необходимость закономерно привела протестантский ум к использованию в качестве критерия предопределения к спасению материальный успех: ведь остальное не поддаётся подсчёту. Иными словами, возобладала идея купить спасение. Почву для покупки спасения подготовил ещё Мартин Лютер в немецком варианте Библии, когда перевёл исходное понятие «призвание, долг» немецким словом «Beruf» («профессия»). Этот перевод означал радикальное обмирщение представления о религиозном долге. В итоге любая профессия стала считаться вариантом призвания от Бога. Таким образом, оказались освящены все виды деятельности, а не только «богоугодные». В том числе и ростовщичество, к которому католическая церковь, как известно, относилась критически.
Теперь деятельность ростовщиков стала особо уважаемой в обществе, ведь, по сути, она оказалась освящена дважды: с одной стороны, как любая профессия, с другой стороны – и даже в особенности – как прибыльное занятие, которое есть признак благодати. И успех гарантирован: если из цепочки «деньги – товар – деньги» исключить товар (иначе говоря, сделать деньги товаром) и получать деньги непосредственно из денег, прибыль и благодать многократно возрастут.
Между тем, православный взгляд на ростовщичество прямо противоположен протестантскому. Ещё Григорий Нисский в Слове «Против ростовщиков» писал: «Я прежде всего проповедаю и увещаю дарить: затем приглашаю и давать взаймы (ибо даяние взаймы есть второй вид дарения); но делать это без лихвы и приращений, но как повело нам слово Божие. Ибо одинаково повинен наказанию и не дающий взаймы, и дающий с лихвою; поелику первый осуждается в нечеловеколюбии, а последний в барышничестве»[1].
Впрочем, ещё в Новом Завете было сказано: «Взаймы давайте, не ожидая ничего» (Лк. 6:35); «И остави нам долги наша, яко и мы оставляем должником нашим» (Мф. 6:12). Так же и в Ветхом: «Ты берёшь рост и лихву и насилием вымогаешь корысть у ближнего твоего, а Меня забыл» (Иез. 22:12).
Но поскольку в протестантском мире возобладал особый нравственный вектор, ростовщичество институционально развивается: для удобства делания денег из денег появляются биржевая торговля, акции и фьючерсные сделки. Сегодня мы платим за всё это диктатурой банкиров и виртуальной экономикой.
Под влиянием идей Реформации Бог начинает считаться главным предпринимателем, а человек – его «управляющим». Земля, скот, инструменты, наёмный работник – всё это, как полагали протестантские богословы, отдано нам Богом в управление. Человек начинает восприниматься как расходный материал хозяйствования, как средство для извлечения прибыли – и, соответственно, благодати. В конечном счёте за народами, расами и культурами также закрепляется роль «ресурса» в системе европейского всемирного хозяйствования, и они становятся объектами внешнего управления.
Спустя время появляются идеологии, оправдывающие это положение, – колониализм и расизм. Расисты ссылались, в частности, на то, что некоторые народы «предопределены» Богом в помощь европейской расе, а управлять и наставлять их – это «бремя белого человека», и так вплоть до расовых законов 1930-х годов. Мы и сегодня слышим подобные нарративы от некоторых представителей Евросоюза, которые сравнивают «привилегированную» Европу с садом, а окружающий её мир с джунглями.
Классовая структура общества также считалась предопределённой Богом, поэтому социальное неравенство получает как бы одобрение свыше: рабочему не дано стать капиталистом. Карл Маркс в своей классовой теории, будучи протестантским атеистом, перевернул модель с точностью до наоборот: согласно неотменяемому историческому закону (аналог божественного предопределения), рабочие должны стать классом-гегемоном.
Осмысление жизни в духе «божественного меркантилизма» привело к переоценке ряда человеческих качеств. Многие пороки вдруг оказались социально полезными. Эгоизм, тщеславие, стяжательство, имевшие дурную «репутацию» у святых отцов, теперь стали условиями успешного общественного развития. Пример такой переоценки – нашумевшее сочинение Бернарда де Мандевиля «Басня о пчёлах, или Пороки частных лиц – благо для общества» (1714), в котором показана жизнь пчёл, избавившихся от пороков и тем самым приведших свой улей в упадок и разорение. В результате в лоне Реформации фактически формируется новый человек, новый антропологический тип.
Параллельно переоценке ряда нравственных ценностей кардинально меняется отношение к бедным и бедности. В Средние века считалось, что бедные особо любимы милосердным Богом, они воспринимались как объект сочувствия и заботы, теперь же – как те, от кого Бог отвернулся, как лишняя и вредная часть общества. Помощь бедным становится неуместной. Католические богоугодные заведения вытесняются на обочину общественной жизни, многие из них закрываются. Даже в России при Петре I было запрещено просить и подавать милостыню соответствующим Указом от 1717 года.
Этот новый взгляд нашёл отражение и в английском «Законе о помощи бедным» 1601 г., согласно которому бродяг и нищих надлежало помещать в исправительные дома и принуждать к «социально полезным» работам, что к XVIII веку переросло в систему так называемых работных домов. В 1723 г. в Англии принимается «Акт о проверке работным домом». Религиозные приходы власти наделили правом создавать работные дома для «пауперов» (бедняков), которым надлежало работать в обмен на кров, еду и одежду, за плохую работу наказывали карцером и голодом. Работные дома сравнивались с тюрьмой, в конце XVIII века их стали называть «бастилиями для бедных»; многие бедняки не так боялись погибнуть от голода, как оказаться в работном доме. Между прочим, в Англии система работных домов просуществовала вплоть до 1930 года.
Макс Вебер утверждает, что протестантская этика стимулировала накопительство. Накопленный капитал вкладывался в торговлю и производство, и это запустило маховик индустриального капитализма. Есть и иное мнение: стимулом к сверхнакоплению стали колониальные войны и ограбление мировых окраин, а пионерами «окончательного накопления» были не столько бережливые обыватели, сколько европейские транснациональные компании: Ост- и Вест-Индские. Но ведь и это – последствие Реформации. Под влиянием «протестантской этики» власти делают ставку на третье сословие и транснациональные компании получают очень широкие права: чеканят собственную монету, собирают собственные армии и завоёвывают «ничейные» (не освоенные европейскими монархиями) территории, учреждают судебные органы, которые вершат на этих территориях «правосудие». Железная пята олигархии ступает по планете. Так возник глобализм, от которого страдали мелкие торговцы, ремесленники и крестьяне. Например, в угоду мировому рынку шерсти у английских крестьян отобрали землю согласно так называемым огораживаниям, чтобы разводить на них овец; эта практика в своё время получила в Англии особое название: «история о том, как овцы пожрали людей».
Особого внимания достойна педагогика Реформации. Протестанты считали: поскольку человек от природы неисправим, общество должно держать его в узде, поэтому у кальвинистов и квакеров за прихожанами надзирали и вели досье, применяли жестокие наказания к детям в учебных заведениях.
Реформация произвела переворот в сфере искусства и книжности. Лютеровский тезис «Sola Scriptura» (только Писание) привёл к вытеснению из церковной практики визуальных образов и рождению светской живописи: появились портрет, пейзаж, натюрморт. Зато распространение массы вербальных текстов сделало особенно актуальным изобретённый за несколько десятилетий до этого Иоганном Гутенбергом печатный станок. Книга перестаёт быть похожей на «многомерные» средневековые манускрипты с яркими рисунками-миниатюрами. Вслед за книгами и сами идеи, которые в них содержатся, начинают ускоренно «выпекаться» и продаваться как горячие пирожки.
Следует сказать несколько слов и на церковную тему. Жан Кальвин создаёт новый принцип церковного управления – пресвитерианский. Священники и старейшины-пресвитеры выбирались мирянами и управляли общинами-ячейками (конгрегациями), а конгрегации, в свою очередь, входили в общее собрание, Консисторию. Фактически это был первый опыт создания сетевой организационной структуры. По аналогичной модели три-четыре века спустя были созданы партийные ячейки, только объединялись они не в Конгрегацию или Генеральную ассамблею, а в Коминтерн.
Так Реформация вырастила революцию, которая, по мысли Карла Маркса должна была стать могильщиком капитализма, а значит, и его идейных основ – протестантской этики. Но сегодня гораздо более популярна идея самопроизвольного краха капитализма.
Тесная связь между духом капитализма и протестантской этикой проявилась не только в накоплении и трудовой аскезе. Противоречие труда и капитала, о котором начали говорить в ХIХ веке, имело под собой фундаментальное противоречие между спасением для всех верующих (в православии и католичестве) и спасением «избранных ко спасению», поэтому принцип прибавочной стоимости по известной аналогии можно назвать продолжением принципа «прибавочной благодати».
Чего именно в плодах Реформации больше, хорошего или дурного, каждый может решить сам. Стоит помнить известное место из Евангелия: «Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые» (Мф. 7:18).
История не знает сослагательного наклонения, но в нравственном смысле альтернативой протестантской модели общества может считаться модель православия с его идеями кафоличности, возможности всеобщего спасения и справедливости. Эти идеи отражают дух и стиль мышления православной цивилизации, которая в нынешних непростых политических обстоятельствах сохраняет нашу нравственную и религиозную традицию, без неё русская государственность обречена на исчезновение.
Автор: Александр Щипков, политический философ, ректор Российского православного университета св. Иоанна Богослова, депутат Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации.
[1] Творения святого Григория Нисского. Ч. 7. М.: Типография В. Готье, 1868. 538 с.
