01.05.2024
Бремя белого человека: в погоне за миражом
Поддержание доминирующего положения силой льстит самолюбию американских силовиков, но с финансовой точки зрения не стоит свеч
№3 2024 Май/Июнь
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-30-46
Влад Иваненко

Доктор экономики (г. Конкорд, США).

Для цитирования:
Иваненко В. Бремя белого человека: в погоне за миражом // Россия в глобальной политике. 2024. Т. 22. № 3. С. 30–46.

В 1899 г. английский писатель Редьярд Киплинг создал оду «Бремя белого человека», в которой воспел усилия своих соплеменников – прежде всего, англичан и американцев: «Несите бремя Белых / Среди племён чужих – / Сынов своих отправьте / Служить во благо их». В поэме провозглашалась моральная обязанность белой расы: «Без устали работать / Для страждущих людей – / Наполовину бесов, / Настолько же детей». В оригинале можно уловить призыв вести «только что покорённые народы» к свету с помощью грубой силы, если потребуется.

Автор оставил читателям возможность домыслить, почему и каким образом именно у белой расы возник долг нести «свет» – под которым понимались плоды цивилизации белого человека – по всему миру, как будто ответы на эти вопросы были очевидны. Однако уже тогда были возможны альтернативные толкования. Например, другой английский писатель, Хилэр Беллок, в стихотворении «Современный путешественник» (1898) подытожил то же ощущение превосходства белой расы, что и Киплинг: «На каждый вопрос есть чёткий ответ: / У нас есть «Максим», у них его нет». На понятном английском языке он объявил, что именно «сила меча» делает белую расу более «цивилизованной» в сравнении с другими.

Действительно, техническое превосходство даёт средства для навязывания своей воли, но применение горькой пилюли насилия со временем становилось всё более невыгодным для белой расы. Необходимо было найти некую «ложку сахара», чтобы упростить процесс принятия «горького лекарства», и эта ложка была найдена в желании обычного человека разбогатеть, да ещё без особых усилий.

 

Я научу вас, как стать богатыми

В 1776 г. шотландский экономист Адам Смит опубликовал трактат «Исследование о природе и причинах богатства народов», где констатировал парадокс: «Жилище трудолюбивого и бережливого европейского крестьянина превосходит жилище многих африканских королей, абсолютных хозяев жизни и вольностей десятков тысяч голых дикарей». Как так получилось, размышлял автор, что власть могущественного короля не способна удовлетворить его потребности в той же степени, в какой рыночные силы удовлетворяют потребности бережливого и трудолюбивого крестьянина? Он пришёл к выводу, что процветание наций зависит от их способности производить, а не от способности править[1].

Вывод оказался провидческим. Согласно господствовавшей в то время теории меркантилизма, государство могло богатеть только за счёт других стран. Рассматривались два подхода. Первый, предпочитаемый торговцами, заключался в том, чтобы вывозить за границу товары, превосходящие по стоимости импортируемые, а разницу в стоимости превращать в слитки драгоценных металлов. Второй подход, который предпочитала знать, делал упор на военные мероприятия за границей, достаточно успешные, чтобы доходы от трофеев превышали расходы на войну.

Новая теория наметила третий, совершенно отличающийся подход к тому, как попасть «из грязи в князи». Он не требовал не только опасных подвигов и авантюр в других странах, но даже и накопления драгоценных металлов дома. Вместо того чтобы искать хитроумные способы приумножения золота и серебра, приверженцы этого подхода рекомендовали странам перенести усилия на внутреннее производство. Таким образом, рассуждали они, упорный труд в сочетании с хорошими навыками управления приведёт нацию к такому же, если не большему изобилию, чем походы в неведомые края.

Теоретически новый путь к богатству был открыт для каждого народа, независимо от его способности воевать или заниматься мореплаванием. В действительности же это несбыточная мечта.

Данный метод применим только в тех странах, в которых имелись все необходимые средства и ресурсы для самодостаточного существования, а в ту эпоху таких государств не было. Чтобы данный метод заработал по-настоящему, требовалось наладить сотрудничество. Напрашивалось создание союзов, в которых каждый регион специализировался бы на собственных сравнительных преимуществах; всё остальное резонно импортировать. Однако для нормального функционирования такие союзы должны были жить по определённым правилам, чтобы никто из участников технологических цепочек – добычи, переработки, производства, транспортировки, продажи и логистики – не пытался эксплуатировать попадающих от них в зависимость партнёров или наживаться за их счёт.

Решить задачу установления мирового правопорядка было непросто. Великие европейские империи той эпохи и более позднего времени – Британия, Франция, Германия, Россия – непрерывно боролись за расширение сфер влияния, чтобы получить кусок пирога больший, чем им полагалось. Малые европейские государства искали покровительство одной из империй, чтобы получить то, чего хотели, и уйти от того, чего не хотели. Остальным странам – преимущественно нехристианским и, следовательно, не подпадавшим под принцип вестфальского суверенитета – доставались лишь крохи, если только они, подобно Османской империи, не были в состоянии защитить свои интересы силой меча. Чтобы остудить горячие головы королевских особ, требовался другой механизм, более деликатный, и его нашли в нарождающихся денежных рынках.

 

Восходящая звезда Лондонского Сити

Когда Адам Смит писал свой трактат, понятие богатства не требовало пояснений. Богатый современник в то время просто «стоил очень дорого», то есть имел богатство, состоящее из наличных денег и легко обналичиваемых активов, таких как земля, недвижимое и движимое имущество. Финансовые активы были незначительны и состояли в основном из торговых кредитов, выдаваемых под залог купцам (залог же включал ходовые товары, стоимость которых кредиторы считали достаточной для компенсации в случае банкротства), или венчурного капитала, предоставленного начинающим предпринимателям-соседям. Такие инвестиции должны были либо полностью возвращаться с процентами по истечении срока, либо предоставлять их подателю право на долю в прибыли предприятия. Подобное требование существенно ограничивало использование кредитов.

Сложных механизмов не требовалось – кредиторы и заёмщики знали друг друга – и это вполне удовлетворяло запросы медленно развивающейся экономики. Ситуация изменилась в XIX веке, когда череда технологических инноваций нарушила традиционный порядок. Спрос на кредиты вырос в разы, и механизм его удовлетворения нашёлся на денежных рынках.

В 1873 г. английский журналист Уолтер Бейджхот написал книгу «Ломбард-стрит – критическое исследование об организации и деятельности английского денежного рынка», в которой поднял вопрос, почему именно в Англии, «во все времена, за исключением редчайших периодов, деньги всегда можно получить под надёжный залог» (конкретно на Ломбард-стрит – в главном финансовом районе Лондона)? И почему, дополнительно спрашивал автор, в других богатых европейских странах, где «гораздо больше денег обращается вне банков», например, во Франции или Германии – трудно собрать деньги? Разница, по мнению Бейджхота, состояла в том, что европейская наличность разбросана по всей стране и, таким образом, недосягаема, тогда как английская сосредоточена в банках, что даёт английским банкирам огромную власть.

«Почему так произошло?» – размышлял Бейджхот и пришёл к выводу, что ответ кроется в специфике английской финансовой системы. Она стимулировала владельцев наличных денег за пределами урбанистических центров вкладывать средства в местные банки. Не найдя применения собранным средствам на местах, эти банки размещали незадействованную наличность в крупных банках и брокерских конторах на Ломбард-стрит. Такие вклады в лондонских финансовых учреждениях считались безопасными, поскольку от потерь их фактически страховал Банк Англии – специальное учреждение, созданное лондонскими купцами для управления королевскими финансами в 1694 г. и приобретшее статус «банка всех банков» после принятия Банковского акта 1844 года. Таким образом, Банк Англии принял на себя обязанности того, что позже стало известно как «кредитор последней инстанции».

Это нововведение создало совершенно новую двухуровневую банковскую систему, эффективность которой зависела от существования супербанка. Последний был больше, чем обычный банк: его основная функция заключалась в том, чтобы гарантировать вкладчикам безопасность депозитов независимо от того, какие инвестиции осуществляют их банки. Прямая связь владельцев свободной наличности с предпринимателями, нуждающимися в деньгах, больше не требовалась.

Расширение инвестиционных возможностей имело далеко идущие последствия не только для долгосрочных капиталовложений. Оно изменило определение богатства.

Число нуворишей, чьё богатство состояло в основном из финансовых бумаг, росло в геометрической прогрессии. Более того, привлекательность приносящих доход «финансовых активов» или выпускаемых финансистами векселей, гарантировавших прибыль, притягивала в Лондон «старые деньги» из континентальной Европы. По мере увеличения притока наличности в лондонские банки и брокерские конторы возрастала и нагрузка на центральный банк, Банк Англии, который волей-неволей вынужден был принять на себя новую обязанность в рамках «бремени белого человека» и защищать всё европейское богатство от финансовых кризисов. Это горько-сладкое обязательство вызывало всеобщее восхищение британской финансовой системой и укрепляло веру в надёжность её валюты, фунта стерлингов.

Эволюция новых систем всегда сопряжена с трудностями, непредвиденными в момент их внедрения, и британская банковская система не стала исключением. Другие хотели подражать успеху британцев – в первую очередь Германия, создавшая в 1876 г. собственный банк банков, Рейхсбанк, и конкурировавшая за привлечение денег со всего мира. Какое-то время объём средств, уже привлечённых в Лондон, и репутация города как мирового финансового центра помогали поддерживать уверенность вкладчиков в стабильности международной финансовой системы, регулируемой влиятельным Банком Англии посредством рыночных операций.

Однако Британия постепенно теряла лидерство, сначала в технологической области, а впоследствии и в морской торговле. Снижалась и её финансовая привлекательность. В силу традиций фунт стерлингов всё ещё считался предпочтительной валютой в международной торговле в 1920-е гг., а по некоторым позициям и в 1960-е годы. Однако растущий разрыв между внешними обязательствами и внутренними британскими активами вынудил Банк Англии отказаться в 1931 г. от золотого стандарта, которого он придерживался большую часть времени с 1717 года. Мир финансов приходил в упадок. Начало Великой депрессии в 1930-е гг. и порождённый ею хаос потребовали нового, более инновационного подхода к управлению международными деньгами.

 

Богатые всех стран, соединяйтесь!

В 1900 г. британское казначейство не нашло денег на Ломбард-стрит и ему пришлось разместить заём в 30 млн фунтов стерлингов на Уолл-стрит (главном финансовом районе Нью-Йорка) для финансирования неожиданно затянувшейся войны в Южной Африке. Поползли слухи, что Нью-Йорку суждено вытеснить Лондон с позиции мирового финансового центра, однако американские банкиры того времени отнеслись к ним скептически. Хотя у них вскоре появился свой банк всех банков – Федеральная резервная система США, созданная в 1913 г. по образцу немецкого Рейхсбанка, американские финансисты полагали, что их британские коллеги более проницательны и опытны в заключении контрактов. Не способствовал самоутверждению американцев и тот факт, что британцы затянули с выплатой американских долгов, накопленных во время Первой мировой войны, а в 1934 г. и вовсе перестали их обслуживать. В то время президент США Франклин Рузвельт горько сетовал, что Америка всегда проигрывала в сделках с британцами.

Только после того, как британцы признали сначала в ходе внутренних дебатов, что «наше лидерство ослабело ввиду того положения, которое заняла Америка» (доклад комитета Макмиллана, 1931 г.), а затем заявили и на международном уровне на конференции, состоявшейся во время Второй мировой войны и посвящённой вопросам формирования новой системы глобального финансового управления (позже получившей название Бреттон-Вудской системы), что «британцы не должны проявлять инициативу… но делегировать это почётное право американцам», стало понятно, что Уайтхолл согласился передать эстафетную палочку мирового финансового лидерства Белому дому.

Экономика нового лидера быстро развивалась и являлась технологически передовой. Страна имела стабильное положительное сальдо торгового баланса, умело используя своё преимущество в обладании полезными ископаемыми и человеческими ресурсами. Более того, из Второй мировой войны американцы вышли богаче, чем кто бы то ни было в мире: их реальный ВВП на душу населения в 1950 г. составлял более 15 тысяч долларов (в долларах США 2011 г., см. Maddison Project Database). Казалось, что американская финансовая система была способна собрать любое количество денег для выдачи в долг нуждающимся странам, особенно разорённой войной Европе. Более того, в обмен на особое место в новой системе доминирования британцы демонстрировали готовность поделиться с США своим ценным финансовым опытом. После завершения Второй мировой войны американское правительство было уже настолько уверено в своих силах, что приглашало все страны антигитлеровской коалиции к участию в формировании новой мировой системы финансового управления – правда, в качестве миноритарных акционеров.

Приглашение приняли практически все, за исключением стран, впоследствии образовавших Восточный блок[2], и новая система, названная в честь конференции в Бреттон-Вудсе (штат Нью-Гэмпшир), на которой она первоначально обсуждалась, была введена в действие в 1944‒1958 годах. Она сохранила основные черты предыдущей британской системы – наличие кредитора последней инстанции и резервной валюты – и добавила в неё международные финансовые организации, призванные выполнять три функции, которых, как посчитали, недоставало в период между двумя мировыми войнами.

Во-первых, в системе предусмотрели механизм, контролирующий обменные курсы валют. Опасения заключались в том, что курсами можно манипулировать для проведения торговой политики, получившей название «разори соседа», которая задушила мировую торговлю в 1930-е годы. Функцию контроля возложили на Международный валютный фонд (МВФ), которому поручили наблюдать за курсовой политикой стран-членов и предоставлять им краткосрочные кредиты для покрытия временного торгового дефицита. Таким образом, члены организации могли поддерживать фиксированный курс валют по отношению к доллару США. Поскольку американский торговый дефицит считался чем-то маловероятным, Соединённые Штаты принимали на себя обязательство конвертировать доллар в золото по фиксированной ставке с поставками золота в обмен на доллар, осуществлявшимися лишь в крайнем случае.

Во-вторых, разработчики системы посчитали важным поддерживать контроль над международными инвестиционными потоками. Опасения заключались в том, что внезапное изменение настроений на рынке встревожит инвесторов и спровоцирует внезапный отток капитала из определённой валюты, что поставит под угрозу способность страны гарантировать фиксированный обменный курс. В связи с этим управление теми потоками капитала, которые поддерживали правительства стран-кредиторов, осуществлялось через институционального поставщика инвестиционных фондов на долгосрочной основе – Международный банк реконструкции и развития (МБРР). С течением времени выяснилось, что средства из неправительственных источников (не охваченных МБРР) также могут приходить и уходить слишком быстро, и для контроля движений капитала такого рода были созданы ещё две частно-государственные кредитные организации, которые управляли их движением[3]. Тем не менее оказалось, что и эти контролирующие структуры не могут в полной мере стабилизировать рынок международных инвестиций, потому национальные правительства всё же должны сохранять возможность вводить контроль над движением капитала, когда обменные курсы их валют выходят за пределы определённого диапазона.

Наконец, разработчики Бреттон-Вудского соглашения задумались о создании организации, управляющей международной торговлей, но разногласия по поводу заградительных пошлин доказали неосуществимость идеи. Меньшее число стран выработало более простое соглашение о режиме свободной торговли некоторыми товарами, известное как Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ)[4].

Кроме мировых организаций система включала несколько региональных структур. Главной из них, имевшей долгосрочные институциональные последствия, был План Маршалла, или Европейская программа восстановления. План Маршалла представлял собой европейскую инвестиционную программу, начатую в 1948 г. и финансируемую американским правительством. Согласно американскому видению ситуации в Европе, требовалось исключить возможность втягивания европейских стран в междоусобные торговые войны, поэтому американские средства выделялись на те проекты, продукция которых выводилась из-под действия европейских пошлин. В результате страны – получатели помощи обязывались согласовывать свою торговую политику со специальным агентством, координирующим финансовую помощь, которое впоследствии стало называться Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). Аналогичная инвестиционная программа проводилась и в Японии на двусторонней основе.

Система создавалась так, что она фактически принуждала национальные власти делать выбор: или следовать её правилам, или столкнуться с серьёзными негативными последствиями для экономик своих стран. Демократический стиль правления с разделением властей по американскому образцу оказался наиболее приемлемым для устранения оппозиции, поскольку экономические проблемы являются анафемой для часто переизбираемых и посему зависимых от общественных настроений правительств. Неудивительно, что страны – участницы придерживались правил, которые казались достаточными для бесперебойной работы системы.

Но одно уязвимое место всё же оставалось: исключительное положение США как гаранта системы делало страну неподотчётной в случае возможных нарушений ею же установленных правил.

Когда американский доллар начал играть роль международной резервной валюты, спрос на него оказался искусственно завышен. Другие страны конкурировали за валютные резервы в долларах, которые можно было пополнить только за счёт превышения экспорта над импортом. Повышенный спрос привёл к переоценке доллара по отношению к другим валютам, но в течение нескольких лет золотые запасы в Соединённых Штатах продолжали расти: другие страны выкупали за золото американские долги, связанные со Второй мировой войной. Тенденция изменилась в 1950 г., когда американскому правительству понадобились деньги на Корейскую войну, и поток золота пошёл в обратную сторону.

По мере того как Америка теряла золотой запас, возникали сомнения, сможет ли она поддерживать фиксированный обменный курс доллара за золото. Активизировались валютные спекулянты, делавшие ставки на разницу между официальной и теневой рыночной ценой золота. Чтобы противостоять их влиянию, группа центральных банков создала в 1961 г. Лондонский золотой пул для контроля цен на золото на лондонском рынке драгоценных металлов. Некоторое время их интервенции сдерживали спекулянтов, но, когда Соединённые Штаты увеличили денежную массу для финансирования войны во Вьетнаме, Франция первой вышла из этого пула в 1967 году[5]. За ней последовали другие.

Столкнувшись с критическим оттоком золота, президент Ричард Никсон объявил в 1971 г. о «временной» приостановке конвертируемости доллара в золото. Возникла угроза повторения Великой депрессии. Страны – участницы отчаянно пытались реанимировать систему, но безуспешно. В 1973 г. приостановка конвертируемости золота стала постоянной, что привело к развалу Бреттон-Вудской системы.

Однако в период действия этой «несистемы» – так экономисты назвали время после прекращения действия Бреттон-Вудского соглашения – было замечено интересное явление: страны-участницы не раскололись на враждующие группировки, как это было в 1930-е гг., а переживали ненастье как единая группа, получившая название «коллективный Запад». Внутри этой группы торговля и движение капитала продолжали процветать, несмотря на хаотичные колебания валютных курсов. Казалось, что мировое богатство наконец-то сплотилось на Западе, привлекая к себе оставшиеся частички некой силой финансового притяжения. Наглядное воплощение идеи о том, как «трудолюбивый и бережливый европейский крестьянин» может стать богатым в рамках западного демократического правления охватило воображение всего мира, включая страны бывшего советского блока.

 

«Несистема» в работе: камо грядеши?

«Несистема», установившаяся полвека назад, привела к двум пусть и непреднамеренным, но долговременным институциональным изменениям в Европе и Америке, о которых стоит упомянуть.

Завершившийся в 1951 г. План Маршалла создал импульс такой силы, что его хватило европейским странам для продолжения интеграции в рамках созданного в 1957 г. Европейского экономического сообщества (ЕЭС) – консультативной структуры, призванной согласовывать экономическую политику разных стран этого региона[6]. Последующий переход на плавающие валютные курсы вынудил страны ЕЭС, особенно сильно зависимые от внешней торговли Германию и Францию, договориться о создании в 1979 г. Европейской валютной системы, привязавшей их валюты к средневзвешенной корзине европейских валют, названной Европейской валютной единицей[7].

После отмены золотого стандарта Америка столкнулась с проблемой сохранения ведущей роли своей валюты, для чего ей пришлось убедить своих экспортно-ориентированных партнёров, таких как Япония и недавно обогатившиеся арабские страны – экспортёры нефти, продолжать вкладывать свой торговый профицит в долларовые инструменты. Постепенно был выработан двойственный подход. Политическая нестабильность на Дальнем и Ближнем Востоке использовалась, чтобы убедить дружественных лидеров этих регионов положиться на защиту, которую им мог обеспечить американский военный комплекс. В обмен на лояльность американскому доллару правительство США в 1970-е гг. взяло на себя негласное обязательство поставлять в эти страны передовое военное оборудование и вмешиваться в случае направленных против этих стран недружественных действий. Параллельно, реагируя на критику, согласно которой американское банковское регулирование сделало отечественные банки менее инновационными и конкурентоспособными, чем прежде, власти США в 1980-е гг. приняли ряд законов, ослаблявших государственный и регулятивный надзор за финансовым сектором. Смягчение законов позволило банкам разрабатывать новые финансовые инструменты, которые, в частности, давали стимул богатым иностранцам хранить состояния в Америке.

С экономической точки зрения ситуация «несистемности» в сочетании с демократической формой правления, делавшая политических лидеров чувствительными к требованиям богатых спонсоров, создала условия, наиболее благоприятные для роста финансового богатства – особенно того, что хранилось в американских долларах. С 1980-х гг. общая стоимость таких активов резко возросла по сравнению со стоимостью нефинансовых активов (например, недвижимости)[8]. «Делать деньги из денег» (именно этим занимается финансовый сектор) становилось самым прибыльным предприятием Америки. Другие отрасли, делавшие ставку на качество продукции и сервиса, теряли свою конкурентоспособность. Новые виды финансовой деятельности – такие как корпоративное рейдерство с использованием заёмных средств, выпуск «мусорных» облигаций и субстандартных ипотечных кредитов, а также другие инструменты, обеспечивающие высокую доходность инвестиций без производства реальных материальных благ – распространялись в ущерб промышленному производству, значение которого постепенно снижалось.

Однако вопрос, останется ли «несистема» жизнеспособной в долгосрочной перспективе, остаётся открытым. Инженеры знают, что система, которая теряет контроль – а именно это и произошло с «несистемой», – становится неустойчивой и в итоге приходит к саморазрушению. Когда это случается в социальной сфере (к которой относится финансовая), то при её разложении возникают конфликты, которые бросают вызов существующему порядку. Один конфликт – на Украине – уже столкнул элиты коллективного Запада, стоящие на страже старого порядка, с лидерами новой «оси зла» (Китай, Россия, Иран и т.д.), стремящимися перераспределить мировой экономический «пирог» в пользу своих стран.

Возникли и другие, менее заметные и более коварные, линии разлома, которые проходят уже внутри коллективного Запада. Увеличение финансовых активов не гарантирует всеобщего процветания, поскольку с активами растут и финансовые обязательства. Делать деньги из денег может тот, кто уже имеет под рукой начальный капитал. С другой стороны, тот, у кого денег нет, должен ещё больше влезать в долги, чтобы система работала.

Поэтому нет ничего удивительного, что вновь созданное финансовое богатство скапливается в руках тех, кто уже богат, а те, кто беден, погружаются в долги ещё глубже.

Профессиональные финансовые консалтинговые компании, такие как UBS или McKinsey, подтверждают, что рост финансового благосостояния на Западе сопровождается неуклонным увеличением неравенства. Неравномерное распределение богатства разжигает недовольство среди бедных и нервирует сверхбогатых, которые чувствуют, что нынешнее благоденствие долго не продлится. Неравенство питает внутренний социальный конфликт, который в конце концов выплеснется наружу, если только менеджеры от власти не найдут способ сбросить накопившееся недовольство за пределы «несистемы».

 

Мир на перепутье

В предыдущей работе «Ускользающий синтез: война злата и булата»[9] была выдвинута гипотеза, что украинский конфликт – эпизод в борьбе за власть между золотом (сверхбогатые) и булатом (авторитарные лидеры), в которой булат завёл золото в ловушку, поскольку конфликт лишил золото одной из его защит (доступ к обеим сторонам противостояния). Приведённая выше дискуссия всё же показывает, что потеря золотом защитной структуры в данном случае произошла непреднамеренно. Историческая оценка эволюции мировой финансовой системы не выявляет ни формальных, ни неформальных институтов власти, связанных с золотом. Деньги играют доминирующую роль в контроле над выбором политических властей в демократических странах, но они не правят в открытую, напрямую.

Американский экономист Чарльз Киндлбергер любил описывать отношения между этими двумя составляющими власти в демократических странах как симбиотические, говоря, что «правительства предлагают, а рынки располагают». По его мнению, политики (власти) выбирают условия, которые с их точки зрения полезны для финансов, а участники рынка (владельцы денежных активов) на них реагируют – либо вознаграждая политиков, либо разрушая их карьеру. В этом смысле цель эксклюзивных международных встреч политических боссов и финансовых магнатов, таких как ежегодный Всемирный экономический форум в Давосе, заключается в том, чтобы дать политикам возможность оценить реакцию участников рынка на предполагаемые изменения в политике, а финансистам – получить инсайдерскую информацию о грядущих изменениях, ещё не объявленных широкой публике[10].

В этой интерпретации американские политики как лидеры «несистемы» несут исключительную и полную ответственность за мировые дела. До украинского конфликта лидеры рассматривали два возможных политических курса. Первый, рождённый в ЕС, заключался в следовании «зелёной повестке», под которой понималась декарбонизация энергетики, переработка отходов и эффективное использование природных ресурсов. Этот подход контрастировал с американской политической оценкой поддержки всемирной «демократизации» как способа «обеспечения мира, сдерживания агрессии, расширения открытых рынков и содействия экономическому развитию».

Начало украинского конфликта поставило крест на европейском подходе, оставив второй политический курс в качестве единственной жизнеспособной альтернативы. Однако американское политическое видение и планы становятся всё более размытыми, поскольку «несистема» не указывает, какие тактические ходы будут одобрены финансовым миром. Не видя чёткого пути вперёд, политики остаются в неведении относительно своих обязанностей по отношению к мировому богатству. Преследуя исключительно политические цели, они решают, как реагировать на неожиданные события, что называется, «на коленке», и с этой точки зрения развязывание украинского конфликта является прискорбным продуктом политической близорукости при полном пренебрежении финансовыми последствиями.

Другие действия США в отношении как Украины, так и прочих «недружественных» стран подтверждают этот вывод. Когда горизонт в тумане, старые политические рецепты, которые успешно применялись много лет назад, используются шаблонно, без оценки их пагубного воздействия на иные сферы. В качестве примера можно привести Атлантическую хартию, согласованную Соединёнными Штатами и Великобританией в 1941 году. По всей видимости, она продолжает рассматриваться политиками США как краеугольный камень мирового порядка, построенного по лекалам «Американского мира». Только этим можно объяснить, почему цель ослабить Россию «до такой степени, чтобы она не могла делать такие вещи, которые сделала, вторгнувшись на Украину», – как заявил министр обороны Ллойд Остин 25 апреля 2022 г., – была установлена: эта цель соответствует пункту 8 данной Хартии[11].

Однако те политические вопросы, которые нельзя рассматривать с позиции Хартии, оставляют американские власти в неведении, как им реагировать. Например, европейские дебаты о необходимости создать конфедеративную армию ЕС, опирающуюся преимущественно на промышленную мощь Франции и Германии, не вызывают энтузиазма в Вашингтоне. С одной стороны, там понимают, что американское бремя военных расходов слишком тяжело и часть его следует переложить на других, но, с другой стороны, эта идея противоречит принципу гегемонистской военной силы, сосредоточенной в Америке. Отсутствие стратегического видения не позволяет американским политикам однозначно встать на сторону той или иной стороны в дебатах.

Дискуссии, связанные с финансами, вызывают ещё больше вопросов. В качестве примера можно привести дебаты о том, как использовать замороженные на Западе российские суверенные активы. С политической точки зрения их конфискация – разумный ход, чтобы утереть нос политическому противнику. Однако с финансовой точки зрения это предприятие чревато неприятными последствиями. Предлагаемый план выпуска украинских облигаций, обеспеченных российскими активами, напоминает выпуск субстандартных ипотечных кредитов, которые казались западным финансистам привлекательным активом в 2000-х гг. (и приведшие к катастрофическим последствиям в 2008 г.), но это птицы разного полёта. Финансисты не привыкли бросать вызов государям, которые всё ещё находятся у власти.

Прежде чем наложить руку на российские активы, они хотели бы убедиться, что русский медведь не нанесёт ответный удар.

Ещё более непредсказуемы долгосрочные последствия такого шага для финансовых рынков. Вместо привлечения иностранных активов в западную систему накопления богатства подобная конфискация может отпугнуть богатых иностранцев, понимающих, что их достояние будет зависеть от прихоти западных политических кругов. Эта мысль способна подтолкнуть к поиску необычных убежищ для активов и, следовательно, рассеиванию по другим местам богатства, до недавнего времени накапливаемого на Западе.

Что важнее для мирового лидера – мягкая сила богатства или жёсткая сила меча? Исторические аналогии с тем затруднительным положением, в котором оказался нынешний носитель «бремени белого человека», будут уместны. Всё более бескомпромиссная позиция Вашингтона как гегемонистской державы – под предлогом защиты существующего «международного порядка, основанного на правилах» – заставляет вспомнить выбор, который сделали британские власти в период расцвета Британской империи в 1870‒1914 годах. Тогда, как тонко заметил историк Эрик Хобсбаум, «Британия… обменяла неформальное владычество над большей частью мира на формальную империю, господствующую над четвёртой частью этого мира». По его мнению, такой обмен оказался невыгоден. Поддержание силой оружия формально доминирующего положения в мире льстит самолюбию американских политиков, но финансовые круги вряд ли посчитают, что эта игра стоит свеч.

 

Автор хотел бы поблагодарить Жан Рэнк и Антона Иваненко за конструктивные комментарии, которые были своевременно учтены в тексте. Все ошибки и упущения – на совести автора.

 

Автор: Влад Иваненко, доктор экономики (г. Конкорд, США).

Международное сообщество спектакля
Станислав Бышок
Перевод дипломатических усилий в регистр «спектакля» не способствует достижению ни одной из целей дипломатии, хотя порой и забавляет публику. Постмодернизм следует хотя бы уравновесить более традиционными формами коммуникации.
Подробнее
Сноски

[1]      Безусловно, такой взгляд на богатство как на совокупность жизненно необходимых вещей был рационализацией популярной в Шотландии того времени кальвинистской теологии, согласно которой трудолюбие и бережливость были сами по себе духовными действиями, ведущими, как следствие, к созданию богатства.

[2]      Хоть СССР и участвовал в переговорах на начальной стадии, советское руководство быстро пришло к выводу, что США будут доминировать в новых мировых институтах так, что последние окажутся всего лишь «филиалами Уолл-стрит», подчинёнными политическим целям «одной великой державы», как советские представители в ООН доказывали в 1947 году.

[3]      В конце концов МБРР и эти две организации были слиты воедино, образовав Всемирный банк.

[4]      По мере того как торговля успешно развивалась с помощью ГАТТ, другие страны подавали заявки на присоединение к этому соглашению, и в ходе последующих раундов переговоров пошлины снижались на всё большее число товаров. В конце концов ГАТТ было преобразовано во Всемирную торговую организацию.

[5]      Франция с самого начала неохотно участвовала в пуле, поскольку не одобряла непомерные привилегии доллара в качестве резервной валюты. Впоследствии она стала главным суверенным бенефициаром, которому удалось обменять свои долларовые запасы на золото до того, как соглашение о фиксированной цене рухнуло.

[6]      В 1993 г. ЕЭС было преобразовано в политическую организацию – Европейский союз.

[7]      В 1999 г. эта система привела к образованию регионального валютного союза, известного как «Еврозона».

[8]      Достаточно взглянуть на динамику основных индексов фондовой биржи США, чтобы понять эту закономерность. Например, Индекс S&P500, колебавшийся вокруг отметки 100 в 1980 г., достиг значения 5000 в 2024 г., то есть вырос в 50 раз.

[9]      Иваненко В. Ускользающий синтез: война злата и булата // Россия в глобальной политике. 2023. Т. 21. No. 4. С. 56–70.

[10]    Один американский экономист, приглашённый на конференцию, в которой участвовали руководители крупных инвестиционных фондов, сказал потом, что ожидал встретить стаю хищных волков, а нашёл стадо испуганных и очень опасных овец.

[11]    Пункт 8 Хартии гласит, что необходимо разоружить «государства, которые угрожают… агрессией за пределами своих границ». В том же ключе можно рассматривать операцию США по обеспечению свободы судоходства в Южно-Китайском море или недавние военные действия в Красном море против хуситов, поскольку они следуют пункту 7 Хартии, гарантирующему возможность всем людям «беспрепятственно пересекать любые моря и океаны».

Нажмите, чтобы узнать больше
Содержание номера
«Скорей, скорей в путь». Вместо вступления
Иван Гончаров
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-5-8
Образ жизни
Мировые порядки и беспорядки
Игорь Окунев
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-10-18
Международное сообщество спектакля
Станислав Бышок
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-19-29
Бремя белого человека: в погоне за миражом
Влад Иваненко
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-30-46
Граждане мирового большинства
Николай Силаев
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-47-66
Образ мыслей
Устои «глобальной» мемориальной культуры под вопросом
Алексей Миллер
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-68-81
Ощетинившиеся акторы
Алексей Чеснаков, Даниил Пареньков
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-82-102
Выйти из образа
Утраченная многополярность: генезис олимпийского миропорядка
Андрей Адельфинский
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-104-115
Российский спорт без МОК и ФИФА: от изоляции к суверенитету
Олег Кильдюшов
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-116-126
Образ действия
«Судьба человечества» и украинский кризис
Сергей Гончаров
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-128-145
Применима ли в России китайская модель внешней политики?
Иван Зуенко
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-146-159
Шаг за шагом прочь от доллара
Паулу Ногейра Батиста
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-160-164
Трёхполярный мир и блоковые треугольники в Восточной Азии
Константин Асмолов, Кирилл Бабаев
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-165-181
Безопасность на Востоке и на Западе – взаимосвязь
Чже Сун Хун
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-182-184
Образ и подобие
Гром на Западе, буря на Востоке
Прохор Тебин
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-186-209
Путь к столкновению
Дилан Пэйн Ройс
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-210-234
Рецензии
Человек, общество, государство: ракурсы идентичности
Михаил Горшков
DOI: 10.31278/1810-6439-2024-22-3-236-241