Хотя история ещё не знает примеров того, чтобы топоним сам по себе был залогом исторического успеха нации, топонимический прескриптивизм отражает широко распространённую веру в то, что судьба страны зависит от её названия.
Разные названия одних и тех же географических объектов в разных языках и культурах – естественное явление, обусловленное историческими, социальными и лингвистическими причинами. Но при определённых обстоятельствах вопросы топонимии выходят за рамки лингвистики, становясь элементом – зачастую взрывоопасным – внутренней и внешней политики. Мы уже касались «исправления названий», которым занялся Дональд Трамп вскоре после своего возвращения в Белый дом. Оно служит иллюстрацией одного из двух основных сценариев политизации топонимии – в данном случае ориентированной на внутреннюю аудиторию. Трамп атаковал те топонимы, которые не вписывались в его картину величия Америки, но его борьба практически не коснулась остального мира. Мексика выразила возмущение по поводу переименования Мексиканского залива в залив Америки, но продолжила называть его по-старому. Иначе и быть не могло: подобные решения не имеют экстерриториальной силы.
Второй сценарий – и в данной статье речь пойдёт именно о нём – состоит в продвижении локальных версий топонимов на международной арене. Часто оно происходит гладко – особенно когда касается тотального «ребрендинга» стран. Многочисленные примеры этого даёт Африка, страны которой меняли название либо в момент освобождения от колониальной зависимости, либо какое-то время спустя. Гана и Мали (бывшие британский Золотой Берег и Французский Судан) взяли в качестве независимых государств названия древних империй. В 1975 г. Дагомея после пятнадцати лет независимого существования сменила название на Бенин как более инклюзивное, не ассоциирующееся лишь с одним из многочисленных этносов страны. Стремление уйти от колониальных и этнических коннотаций стояло и за переименованием Верхней Вольты в Буркина-Фасо в 1984 г., но здесь также присутствовала логика стандартизации названия во всех языках – и новое название было без особых проблем принято международным сообществом.
Однако эта же логика сработала лишь ограниченно, когда ещё две африканские страны – Берег Слоновой Кости и Острова Зелёного Мыса – объявили в 1986 г., что названия их стран должны быть зафиксированы соответственно во французской форме (Кот-д’Ивуар) и португальской (Кабо-Верде). В ряде стран – в частности в СССР и постсоветской России – это произошло и на официальном уровне, и в повседневном употреблении, но значительная часть мира продолжает вне официального контекста пользоваться переводными названиями, в чём легко убедиться, просмотрев заголовки статей об этих странах в Википедии на разных языках. И это ставит вопрос о принятии подобных директивных изменений за пределами страны-инициатора. В одних странах и языках они принимаются легко, в других – вызывают сопротивление.
В 1989 г. власти Бирмы переименовали страну в Мьянму, а её столицу Рангун – в Янгон, ссылаясь на отказ от наследия колониализма. Строго говоря, речь шла не совсем о переименовании, а о сближении международного названия с произносительной нормой бирманского языка. Такое же обоснование имело переименование городов Индии, начавшееся в 1995 г. (первенцем стал Бомбей, название которого было изменено на Мумбаи) и продолжающееся по сей день. Однако если новые названия индийских городов внедрились в международную практику довольно успешно, то с Мьянмой всё было менее однозначно. Оппозиция и сочувствующие ей внешние акторы продолжили использовать название Бирма, подчёркивая тем самым своё непризнание правящего режима.
Особняком на этом фоне стоит демарш Турции, объявившей в 2022 г. о смене своего официального наименования лишь в одном – английском – языке. Мотивация вполне ясна: слово turkey, омонимом которого является название страны в английском, имеет не самые благородные коннотации. Но, несмотря на то что название страны было изменено в официальных документах ООН на английском, а слово Türkiye активно используется в текстах на английском внутри страны, усилия Турции вряд ли приведут к фиксации новой нормы в живом английском языке.
Однако в конце 1980-х СССР столкнулся с неожиданным вызовом на собственной территории. «Парад суверенитетов» коснулся и топонимии: союзные республики и автономии потребовали «исправления названий» в рамках национального возрождения. Особенностью этого процесса было то, что национальные варианты топонимов выводились на общесоюзный уровень. На местах потребовали использовать в государственном – то есть русском – языке формы Беларусь, Молдова или Кыргызстан, используемые в белорусском, молдавском и киргизском языках соответственно – и ответ центра был в целом положительным. Принятие новых норм стало уступкой союзным республикам, ускорившей центробежные процессы, но в то же время вполне укладывалось в традиции советской национальной политики.
В 1990-е гг. в России на официальном уровне произошёл откат к старым формам, и в Общероссийском классификаторе стран мира, утверждённом в 1995 г., использовались формы Белоруссия, Молдавия и Киргизия. Однако шесть лет спустя в него вернулись Беларусь и Молдова – они же фигурируют в действующей редакции. Но данный документ регламентирует наименование стран в официальном контексте, а вне его – в том числе в реальной речевой практике – ситуация иная. Здесь мы вступаем на территорию бытовых «топонимических войн», одним из аргументов в которых как раз и служит обращение к официальным справочникам – или же директивным решениям по словоупотреблению, принятым в соответствующих странах. Иными словами, топонимический прескриптивизм.
Интернет-баталии вокруг «правильности» форм Белоруссия или Беларусь, а также употребления предлога в или на применительно к Украине стали притчей во языцех. На самом деле каждый вариант является «правильным» в своём контексте. Если форма Беларусь прописана в классификаторе стран мира, то Белоруссия используется в русском языке более двухсот лет, а в разные исторические периоды брала верх то форма на, то в Украине (последняя, например, была популярнее в XIX веке). Однако аргументы из истории языка не убеждают сторонников «единственно правильной» версии.
«Правильность» в данном случае определяется в том числе и логикой самопозиционирования страны. Последнее ярко проявилось в случае Украины, которая на официальном уровне требовала признать нормативными для русского языка варианты в Украине, в Украину и из Украины, поскольку, по мнению украинских политиков, предлог «на» является маркером несамостоятельности, «окраинного» характера. Российские официальные лица проявляли понимание к такого рода озабоченностям и в период конструктивных отношений с Украиной часто шли им навстречу – в отличие от лингвистов, которые настаивали на сохранении традиционной (хотя и непостоянной, как показано выше) нормы. Собственно говоря, готовность к принятию предлагаемых форм напрямую зависит от качества межгосударственных отношений. Именно поэтому форма Беларусь, естественная для белорусского языка, но не для русского, без особых трудностей принимается в России.
Несмотря на кардинально различную языковую ситуацию и статус русского языка в Белоруссии и на Украине, две страны объединяет специфическое понятие «родного языка»: это не тот язык, которым человек пользуется в повседневной жизни, на котором думает и разговаривает, а язык, соответствующий национальной самоидентификации. И если Белоруссия сумела найти баланс между почти тотальной русскоязычностью и сохранением национальной самобытности, то на Украине языковой вопрос стал одним из факторов раскола общества.
Отметим, что продвижение собственных версий топонимов происходит с разной степенью успешности и за пределами русскоязычного пространства. Так, спор «на или в Украине» разворачивался применительно не только к русскому, но и к польскому языку. В последнем традиционно используется na – так же, как с названиями ряда других непосредственных соседей Польши: Литвы, Белоруссии, Словакии и (исторически) Латвии и Венгрии. Но украинские активисты требовали – по той же логике, что и в русском, – смены предлога. До 2022 г. эти требования – несмотря на благожелательную в отношении Украины позицию польского общества – в основном игнорировались, но в июле 2022 г. Совет польского языка отказался считать форму na Ukrainie единственно правильной, приняв во внимание «особую политическую ситуацию и особые чувства наших украинских друзей».
Кроме того, с середины 1990-х гг. Украина лоббировала написание своей столицы в иностранных языках как Kyiv, а в 2018 г. её МИД развернул дипломатическую кампанию, призванную вытеснить «русскую» транслитерацию названия города, в результате которой предлагаемая форма была принята рядом ведущих англоязычных СМИ, правительств и международных организаций. В языках, более устойчивых к внешнему давлению, например французском, отношение к нововведению было настороженным, но позже изменилось. В феврале 2022 г. газета Libération объявила о переходе на написание Kyiv, обосновав это тем, что привычное читателям Kiev является «символом русификации». В 2022–2024 гг. о принятии формы Kyjiw в качестве официальной заявили государственные органы и СМИ Германии и Австрии. Вопрос о том, насколько эти формы приживутся в живом языке, остаётся открытым.
Любопытно, что параллельно с украинской кампанией проходила – без лишнего шума – белорусская, направленная на исправление названия страны в тех языках, где оно считывается как «Белая Россия», например в китайском или шведском. После окончания оттепели в отношениях Минска с Западом случилось ожидаемое: топонимическую повестку перехватила белорусская оппозиция – и если инициатива властей не имела явного антироссийского подтекста, то теперь лозунг «Беларусь – не Белая Россия» стал частью информационной войны против России.
Примечательно, однако, то, что даже страны, настроенные по отношению к России максимально недружелюбно, не спешат менять языковые нормы. Так, несмотря на лоббирование со стороны белорусской оппозиции, литовская правительственная комиссия отказалась менять официальное название Белоруссии в литовском языке (Baltarusija – буквально «Белая Русь»). А Национальная комиссия по топонимии Франции в 2022 г. высказалась за сохранение традиционной формы Kiev, подчеркнув, что она является не «русской», а именно французской нормой, которая сложилась исторически и не должна меняться в угоду политическому моменту.
Все эти примеры убедительно говорят о том, что топонимия остаётся важным элементом политики идентичности. Хотя история ещё не знает примеров того, чтобы топоним сам по себе был залогом исторического успеха нации, топонимический прескриптивизм отражает широко распространённую веру в то, что судьба страны зависит от её названия. Не меняя политических реалий, топонимические инициативы влияют на дискурсивное пространство, и именно поэтому государства – прежде всего малые и средние державы – продолжают тратить на них дипломатические ресурсы. Что же касается носителей языка, то выбор всегда остаётся за ними. Каждый отвечает сам для себя на вопрос о том, насколько для него приемлемо языковое давление извне и готов ли он к превращению речевого акта в политическое заявление.
Международный дискуссионный клуб «Валдай»
Автор: Антон Беспалов, программный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай».
