Сознательно начнём с отнюдь не сентиментальной предпосылки: мир – это не чувство, которое государства питают друг к другу. Это инфраструктура: выстроенная система, подобная сети канализации или линий электропередач, предназначенная для того, чтобы не доводить конфликты интересов до стадии насилия. Именно так сантехника выводит отходы из дома. Никто не любит сантехнику, но это и не нужно. Она – не гламурный аксессуар, она безотказно работает под землёй, хотя и требует постоянного техобслуживания.
Европейский мирный проект середины XX века инстинктивно это понял, и именно поэтому сегодня его так часто неправильно толкуют. Объединение угля и стали не было актом примирения между сердцами; это был акт инженерного решения, к которому пришли экономики разных стран, чтобы сделать материальные ресурсы и вклад в войну общим достоянием, а не национальными активами[1]. Мир не требовал того, чтобы немцы и французы отказались от своих интересов, но последние надо было направить по «общим трубам»[2].
Процессы, которые происходили с 1989 г. и неожиданно вышли на первый план с 2022 г., продемонстрировали, что Европа перестала рассматривать мир как инфраструктуру, требующую обслуживания, и начала относиться к нему как к памятнику, требующему почтения (например, понимание мира через «индекс Нормандии»)[3]. Памятнику не нужны инженеры. Ему нужны охранники. Поэтому, когда началась война, которую не могла покрыть существующая инфраструктура (Украину так и не подключили к системе, как это случилось с Западной Германией), Европа обнаружила, что у неё есть охранники, но нет сантехников[4]. Европа могла бы охранять памятник, но утратила навыки строительства новых труб.
Таким образом, первый тезис, который стоит вынести на обсуждение: дефицит мира – это дефицит инфраструктуры, а не морали. Европа не утратила воли и стремления к миру. Но у неё нет институциональных возможностей, чтобы добиваться его в новых условиях. Дипломатический инженерный корпус, который спроектировал ЕОУС, СБСЕ, различные модели контроля вооружений времён холодной войны, не был заменён следующим поколением строителей институтов, способных адекватно реагировать на многополярный конфликт у самых границ, информация о котором остаётся неполной и который грозит перерасти в ядерное противостояние[5]. Все охраняют старый памятник, и почти никто не прокладывает новую трубу.
Романтизация войны
Знаменитый диагноз современности от Макса Вебера – утрата загадочности: мир с его научно-бюрократическим сознанием утрачивает свою священную ауру[6]. Войны становятся логистикой, неприятели – переменной величиной. Предполагалось, что знаковым достижением эпохи Просвещения стало лишение конфликта его мифического заряда, чтобы им можно было управлять через переговоры и в итоге сделать его пережитком прошлого с помощью современных институтов.
Украина раскрыла нечто, чего почти никто не предсказывал: возврат к очарованности.
Послушайте, как она обсуждается: не как пограничный спор с катастрофическими потерями, а как борьба между «свободным миром» и «варварством», между светом и его отсутствием[7]. Это не анализ. Это литургия.
Литургия оказывает конкретное и предсказуемое влияние на политику: объявляет компромисс богохульством. Можно активно торговаться по поводу территории, но нельзя отказаться от священного поединка, иначе вас обвинят в святотатстве. Это глубокий механизм – более мощный, чем любой режим санкций или поставки оружия, поскольку с его помощью то, что считается оборонительной войной против агрессии, на деле исключает выход из неё. Чем священнее война для сохранения идентичности поддерживающей её стороны, тем труднее потом донести до общественности оправданность мирного соглашения, достигнутого на переговорах, поскольку до этого людей убеждали увидеть себя обязательной частью этой войны.
Таким образом, провокационный вопрос, заслуживающий глобальных дебатов, заключается не в том, «было ли расширение НАТО ошибкой?» или «является ли Россия агрессором?» – поскольку на оба эти вопроса уже дан вполне определённый ответ. Вопрос таков: может ли светская, рационалистическая цивилизация снова вполне сознательно сакрализировать конфликт ради моральной ясности, не теряя самой возможности договориться о компромиссе в условиях неопределённости, который её рационализм должен был бы допускать в принципе? Сакрализация войны может быть тактически необходимым шагом для сохранения общественной поддержки дорогостоящего сопротивления. Она может быть также структурно несовместима с окончанием войны на каких-либо условиях, кроме полной победы или полного краха – необычайно узкий набор приемлемых окончаний для войны между ядерными державами.
Крах механизма сверки
Существует второй, менее обсуждаемый механизм, конкретно разрушающий метод Просвещения, который отличается от морального вопроса, кто прав. Модель общественного разума, уходящая корнями в Иммануила Канта, предполагала общую эпистемологическую поверхность: граждане по разные стороны границ могут в принципе изучать одни и те же проявления и приходить, пусть и медленно, к одним и тем же выводам[8]. Это предположение, в общем, обосновывает всё – от международного права до идеи «порядка, основанного на правилах»[9]. Правила функционируют как общий арбитр лишь в том случае, если факты, к которым они применяются, понятны и логичны для всех сторон.
Этой общей эпистемологической поверхности больше нет, и её отсутствие, возможно, является более разрушительным для общественного разума Просвещения, нежели любой отдельный акт пропаганды. Притязания на поле боя оспариваются в реальном времени алгоритмически усиленными, взаимно несовместимыми информационными экосистемами, каждая из которых внутренне последовательна и внешне неопровержима для собственной аудитории[10]. Это не ново в войне (пропаганда стара, как мир), но масштаб и симметрия краха есть нечто новое: впервые и воюющие стороны, и любое общество, выступающее в роли наблюдателя, имеют равный доступ к производству нарративов в индустриальных масштабах, хотя ни одна организация не обладает полномочиями, авторитетом или техническими возможностями для достаточно быстрого арбитражного разбирательства между конкурирующими фактологическими претензиями, чтобы оно имело какое-то значение.
Последствие является достаточно утончённым, но суровым: разумное общественное обсуждение (а это и есть механизм функционирования Просвещения) невозможно без быстрой проверки или верификации, которую требует конфликт, но которая отсутствует сегодня в политическом дискурсе. Институты, построенные для мира, где факты проверялись в течение нескольких месяцев, теперь работают в мире, где нарративы куются в считанные часы. Об этом стоит задуматься даже независимо от ситуации на Украине. В частности: не отстаёт ли инфраструктура общей фактологии (суды, телеграф, экспертная оценка, дипломатические каналы) от инфраструктуры общих чувств до такой степени, что «общественный разум», как его представлял себе Кант, больше не является жизнеспособным механизмом разрешения конфликтов между государствами, а годен лишь для их описания после того, как значимый результат уже достигается другими средствами?
Учреждения, забывшие о выжидании
Вот концептуальный вывод, который стоит проверить: подлинной противоположностью войне может быть не мир, а время. Если конкретнее, речь идёт о политической способности откладывать разрешение конфликта так, что ни одна из сторон не считает отсрочку поражением.
Любой прочный мир в современной истории зависел от институтов, готовых сохранять противоречия открытыми вместо того, чтобы добиваться их закрытия силовыми методами: многолетняя неопределённость по поводу статуса Тайваня, сознательно нерешённый характер корейского перемирия или то, как Западная Германия выстраивала отношения с Востоком, не дожидаясь, пока решится вопрос их воссоединения[11]. Ни в одном из этих случаев не удавалось добиться мира в смысле разрешения конфликта. Однако это был мир в смысле отложенного решения, поддерживаемого институциональным терпением, договорённостями, которые позволяли несовместимым претензиям сосуществовать, не приводя к насилию, достаточно долго, чтобы обстоятельства в конечном итоге изменили условия возникновения разногласий.
Современная политика, зависимая от новостного цикла, квартального отчёта о доходах, череды выборов, а теперь ещё и алгоритмической подачи фактов, в значительной степени утратила институциональную силу для проявления такого терпения. Ожидается, что любой конфликт или противоречие будут разрешаться видимым образом, в соответствии с графиком, совместимым с периодами повышенного внимания к политике.
Это коренным образом меняет положение Ватикана, что заслуживает серьёзного обсуждения, независимо от оценки успешности его дипломатии. Из всех институтов, так или иначе связанных с этой войной, Церковь является одним из очень немногих, выстроенных вокруг геологического времени, а не избирательных циклов. Она не озабочена проблемой переизбрания. Её история измеряется веками. Теоретически она обладает как раз таким темпераментом, который требуется для взвешенной, терпеливой дипломатии, не стремящейся к поиску моментальных решений. Открытый вопрос заключается в том, является ли этот темперамент теперь подлинным активом в конфликте, все остальные участники которого действуют по несовместимым с Ватиканом часам? Или же учреждение, созданное для геологического времени, просто не способно говорить на языке, который вообще может услышать политика с её электоральными циклами? Если выразиться более категорично: является ли величайшая дипломатическая сила Ватикана, его невосприимчивость к новостному циклу именно тем, что делает его голос неслышным во время войны, которую ведут и финансируют учреждения, не способные выжить ни в одном другом цикле?
Чьё Просвещение сегодня подвергается испытанию?
И ещё одна последняя, преднамеренно неудобная рамка, предложенная для обсуждения, а не решения. Весь дискурс вокруг «кризиса Просвещения» ведётся почти исключительно в европейских и североамериканских терминах, как будто судьба традиции решается на основе того, что происходит на одном этом континенте. Но универсалистское утверждение Просвещения о том, что разум, права и закон применимы к людям как таковым, а не только к европейцам, всегда подвергалось серьёзному сомнению. Оно заключается не в том, готова ли Европа защищать европейскую страну (для евроатлантической общественности нет ничего проще, чем сплотиться для этой понятной ей цели), но будет ли эта нравственно-правовая серьёзность с такой же интенсивностью распространяться на конфликты, жертвами которых становятся не белые и не христиане, близкие европейцам и удобные с геополитической точки зрения[12]?
Это не риторический вопрос о лицемерии. Это подлинный эмпирический тест с подлинным, проверяемым ответом. И это одна из тех проверок, которые традиция Просвещения в основном проваливала на протяжении двух столетий, и сейчас снова терпит неудачу в реальном времени, одновременно на нескольких театрах. Если хранители традиции претендуют на то, что Украина может служить доказательством живучести универсализма Просвещения, всё ещё функционирующего в качестве действенной нравственной силы, а не в качестве регионального маркера идентичности, облачённого в универсалистский нарратив, то честный ответ будет таким: не там нужно искать доказательства. Доказывать это нужно там, где сбор доказательств чего-то стоит и не приносит никакого дивиденда в виде групповой солидарности.
Что действительно было бы в новинку
Не ещё один призыв к «диалогу» и не очередной каталог лицемерных заявлений. И то и другое – исчерпавшие себя жанры, которые вызывают согласие внутри лагерей и закатывание глаз при попытке разговора между ними. Что на самом деле может стать принципиально новым и по-настоящему глобальным аргументом, так это создание институтов, призванных восполнить три описанных нами дефицита:
- технически надёжный уровень совместной проверки, которому как воюющие общества, так и внешние наблюдатели могут доверять быстрее, чем распространяется пропаганда;
- дипломатическая архитектура с институциональным терпением, позволяющая сохранять открытыми нерешённые вопросы на протяжении избирательных циклов;
- моральная лексика, достаточно дисциплинированная, чтобы применять собственные универсалистские утверждения с равной серьёзностью далеко за пределами тех театров, где это политически удобно делать.
Этого нельзя добиться с помощью новых коммюнике, но всё в принципе достижимо с помощью институтов, которые пока ещё никто не построил. Именно такое должно стать реальным аргументом, а не бесконечные споры о том, кто прав в отношении конфликта на Украине.
Автор: Яшвант Сингх, до недавнего времени доцент социологии в Институте технологий и управления имени Ганди (GITAM) в Бангалоре (Индия).
[1] Sotiroski L. Europe as a Peace Project: Specifics, Achievements, Challenges and Perspective of the European Union // Jurídicas. 2023. Vol. 20. No. 2. P. 54–67.
[2] Anastasiou H. The EU as a Peace Building System: Deconstructing Nationalism in an Era of Globalization // International Journal of Peace Studies. 2007. Vol. 12. No. 2. P. 31–50.
[3] Lazarou E., Stanicek B. Mapping Threats to Peace and Democracy Worldwide: Normandy Index 2022 // European Parliamentary Research Service. 2022. URL: https://www.europarl.europa.eu/RegData/etudes/STUD/2022/733611/EPRS_STU(2022)733611_EN.pdf (дата обращения: 17.11.2026).
[4] Sotiroski L. Op. cit. P. 61.
[5] См.: Badalassi N., Snyder S. (Eds.) The CSCE and the End of the Cold War: Diplomacy, Societies and Human Rights, 1972–1990. N.Y.: Berghahn Books, 2018. 380 p.; Sotiroski L. Op. cit. P. 59.
[6] Weber M. Science as a Vocation. In: H.H. Gerth, C. Wright Mills (Eds.), From Max Weber: Essays in Sociology. Oxford: Oxford University Press, 1946. P. 129–156.
[7] Borrell J. Europe in the “Arc of Fire”: EU Foreign Policy in 2024 // Publications Office of the European Union. 2024. URL: https://www.eeas.europa.eu/sites/default/files/documents/2024/EUROPE%20IN%20THE%20%E2%80%98ARC%20OF%20FIRE%E2%80%99%20EU%20foreign%20policy%20in%202024.pdf (дата обращения: 17.11.2026).
[8] Kant I., Wood A. An Answer to the Question: What Is Enlightenment? In: M.J. Gregor (Ed.), Practical Philosophy. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 11–22.
[9] Engelking W. How Kantian Is Kelsen’s Early Theory of International Law? // Law and History Review. 2025. Vol. 43. No. 3. P. 409–442.
[10] Ahmed S. Reimagining the Battlefield: Future Frontiers of Power. In: Silent Wars, Smart Weapons: The Evolution and Geopolitics of Generational Warfare in the Age of AI. Cham: Palgrave Macmillan, 2026. P. 389–428.
[11] Wagner W. Towards a New Political Order: German Ostpolitik and the East-West Realignment // International Journal: Canada’s Journal of Global Policy Analysis. 1972. Vol. 27. No. 1. P. 18–31.
[12] McKeil A.C. Cosmopolitan Imaginaries and International Disorder. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2025. 200 p.