В 1915 г. губернатором турецкого Диарбекира был врач. Мехмед Решид окончил военно-медицинскую школу и успел поработать ассистентом немецкого военного доктора в Стамбуле, прежде чем ушёл на госслужбу. 25 марта 1915 г. министр внутренних дел Талаат назначил его в Диарбекир.
Пролог. Врач и микробы
За время правления Решида в провинции убили или депортировали примерно 150 тысяч армян, ассирийцев и других христиан, то есть от 87 до 95 процентов христианского населения.
Позже его спрашивали, как врач мог убивать. Ответ сохранился в его записках и состоит из двух слоёв. Первый: диплом врача не заставил его забыть, что он турок; либо армяне уничтожат турок, либо турки армян, и он решил успеть первым. Так говорят на войне, где противника ещё считают человеком. Сразу за этим идёт второй слой, снимающий с первого всю тяжесть. Армяне, пишет Решид, стали вредными микробами в теле страны, а убивать микробов разве не долг врача? История запомнила именно эту фразу.
За «мы или они» отвечает тот, кто так решил. «Микробы» относятся к гигиене, за которую никто не отвечает. Армянам Решид ничего не объяснял, вторая фраза понадобилась ему для своих и для себя. В 1922 г. Великое национальное собрание Турции посмертно объявило его «национальным мучеником». Дорога в Алеппо для депортируемых с севера Турции армян шла через провинции, которыми правили люди с тем же словарём.
Грамматика дезинфекции
У этого словаря устойчивая грамматика. Вместо человека в ней организм, вредящий телу нации; вместо убийства санитарная процедура; исполнитель становится врачом или дезинсектором.
В апреле 1943 г. Гиммлер выступал в Харькове перед командирами дивизий СС. Антисемитизм в его речи приравнен к уничтожению вшей: по его словам, это вопрос чистоты, а вовсе не идеологии. В Нюрнберге документ фигурировал под номером 1919-PS.
В Руанде в 1993–1994 гг. «Радио Тысячи холмов» называло тутси словом inyenzi, «тараканы». Лингвист, позднее выступавший экспертом в трибунале, показал, что в эфире работал и второй код: глагол gukora, «работать», означал «убивать». На обложке газеты Kangura № 26 вопрос, каким оружием покончить с «тараканами», сопровождался рисунком мачете. В декабре 2003 г. Международный трибунал по Руанде осудил основателей радио и редактора газеты, и это было первое со времён главреда «Штурмовика» Штрайхера дело о роли медиа в геноциде.
Общее у этих случаев – поставленное на поток производство анестезии для палачей. У вши нет детей и матери, и пощады она не просит. Вместе с человеческим обликом жертвы пропадает и вопрос о вине исполнителя. Поэтому рядом со словарём заразы всегда появляется словарь эвфемизмов: «работа» в Руанде, «особое обращение» в рейхе и так далее. Первый словарь прячет жертву, второй прячет действие. О практическом следствии этой грамматики говорят стыдно мало. У дезинфекции нет условия окончания. С врагом можно заключить мир, его можно победить и обложить данью. Инфекцию удаляют целиком и с запасом, потому что любая оставшаяся клетка остаётся угрозой.
И ещё одно. Микроб всегда находится внутри тела. Метафора Решида выдаёт себя сама: «вредные микробы в теле страны». Армяне в 1915 г. не были внешним врагом. Они были подданными той же империи, а после 1908 г. и депутатами того же парламента; депутата от Константинополя Григора Зограба убили в том же 1915-м. Язык дезинфекции требуется тогда, когда исключаемый связан с тобой и отрезать его, как отрезают чужой город, не получается.
Антропология Давида
В той же традиции, из которой выросла еврейская память, есть другой язык насилия. Мягче он не становится, просто устроен иначе. Псалом о реках Вавилонских (136-й в синодальной нумерации, 137-й в еврейской) кончается проклятием: «Блажен, кто возьмёт и разобьёт младенцев твоих о камень!» Микробов и вшей нет. Младенцы названы младенцами, Вавилон назван Вавилоном, а боль изгнанника болью. Человек желает смерти детям врага и говорит об этом прямо, оставляя им человеческий облик. Желание мести гигиеной не притворяется.
Повеление об Амалеке в Первой книге Царств (15:3) так же прямолинейно: предать смерти «от мужа до жены, от отрока до грудного младенца». Это приказ о тотальном уничтожении. Но жертвы и здесь перечислены как люди, текст знает, кого убивают. И называет вещи своими именами. Главное касается самого Давида. Он воевал с благословения, его войны в тексте «праведны». И всё же в Первой книге Паралипоменон (22:8) ему запрещено строить Храм: «Ты пролил много крови и вёл большие войны; ты не должен строить дома имени Моему». Правота кровь не отменяет. Кровь остаётся на руках, и счёт за неё оплачивает победитель. Пусть он даже тысячу раз прав.
Мелос: сила без публики
О насилии в европейской традиции самый честный текст написал историк. В пятой книге Фукидида афиняне в 416 г. до н.э. требуют от нейтрального острова Мелос подчиниться. Мелосцы не пускают афинских послов к народу и разрешают вести переговоры только с отцами города. Афиняне замечают с иронией, что мелосцы, видимо, боятся, как бы толпа не поддалась их доводам.
Дальше афиняне говорят без украшений. Ссылаться на справедливость своей власти они не станут и от мелосцев не ждут ссылок на невиновность. Право решает между равными; в остальных случаях сильные делают что могут, слабые терпят что должны. О том, что мелосцы не люди, нет ни слова. Им предлагают стать данниками или погибнуть. Мелосцы отказываются, и после осады афиняне убивают всех взрослых мужчин, а женщин и детей продают в рабство. Следующая книга начинается с Сицилийской экспедиции, которая кончится для Афин полнейшей катастрофой. Фукидид ставит эти эпизоды рядом и ничего не комментирует. Расплаты честность не отменила, но в такой истории расплата хотя бы видна.
Через две тысячи лет Макиавелли в восьмой главе «Государя» превращает ту же логику в технику. Хорошо применённая жестокость совершается разом, по необходимости, и потом прекращается; плохо применённая со временем растёт и умножается. Расчёт холодный и по умолчанию предполагает конец. И – это важно – афиняне говорят с теми, к кому применяют силу. Убеждать в собственной благопристойности им некого, зрителей у разговора нет.
Амалек, Вавилон, Мелос – все они снаружи. Чужой народ, чужой город, чужой остров. Исключить их можно буквально: с миром победителя их связывает только война. Поэтому ни Давиду, ни афинянам язык заразы не нужен, враг и так чужой.
Пникс, 2026
7 октября 2026 г. госсекретарь США Марко Рубио выступил в Афинах на Пниксе, холме, где когда-то заседало афинское народное собрание. Центральная формула речи: “We choose the unapologetic pursuit of national power” («Мы выбираем неизвиняющееся стремление к национальной мощи»). Сердцем цивилизации Рубио назвал тимос, «огонь страсти, силы, мужества, гордости». Греческий полис в его пересказе был ареной, где великие люди испытывают и доказывают себя в непрерывной борьбе. Беду современного Запада он видит в том, что общество «больше заботится о комфорте худших, чем о потенциале лучших».
Формально это мелосская позиция: сила, которая не просит прощения. По устройству речь ей противоположна. Афиняне на Мелосе называют объект своей силы, сидят с ним за одним столом и описывают последствия отказа. В речи Рубио по имени назван один противник, Иран с его «культом смерти». Тех, к кому эта мощь будет применена, в тексте нет вовсе. Нет и вопроса о том, во что она обойдётся им и самим американцам. «Неизвиняющийся» грамматически предполагает, что извиняться есть за что. Речь эту предпосылку стирает: сила в ней хороша сама по себе, как мышца.
Отсюда эффект рекламы спортзала. Мощь показана как форма тела, без противника и без крови, с колоннами и закатным светом. Вопрос «кого ты убиваешь» при этом никуда не девается. Он неизбежен для любой силы, которая собирается действовать, и если его замести под ковёр, он вернётся в худшем виде: через «микробов», через конвейер целей, через войну без условия окончания.
У того же Фукидида на Пниксе в 427 г. до н.э. афиняне обсуждали, что делать с восставшей Митиленой. Собрание сначала проголосовало казнить всех взрослых мужчин города. На следующий день, после спора Клеона с Диодотом, решение пересмотрели, и вторая трирема успела догнать первую. Пникс был местом, где вопрос о том, кого убивают, задавали вслух, и где ответ мог измениться в ходе честного обсуждения.
Для современной власти такого места нет. Её внутриполитический диалог идёт с обществом медиапотребления, которое смотрит, оценивает и голосует лайком, но решение о казнях как бы не принимает и последствий его не несёт. Вопрос «что ты делаешь и зачем» в такой аудитории становится самым тяжёлым из возможных. Проще его не задавать. Тогда остаётся выбор между красивой картинкой силы без жертв в стиле Рубио и словарём, в котором жертвы перестают быть людьми в стиле Нетаньяху.
7 октября и княгиня Марья Алексевна
В войне, начавшейся 7 октября 2023 г., словарём дезинфекции пользуются обе стороны. Устав ХАМАС 1988 г. в седьмой статье цитирует хадис о том, что Судный день не наступит, пока мусульмане не убьют евреев, а камни и деревья не станут выдавать прячущихся за ними. Нападение 7 октября было устроено как демонстрация того, что мирных жителей по ту сторону забора не бывает. Около 1200 человек в кибуцах и на фестивале убили как людей, которых людьми не считали.
С израильской стороны 9 октября министр обороны Йоав Галант объявил полную блокаду Газы как «меру против животных». 13 октября президент Ицхак Герцог сказал журналистам, что ответственность несёт весь народ Газы, а разговоры о мирных жителях, которые ни в чём не участвовали, неправда. Эти и подобные высказывания вошли в иск ЮАР в Международный суд ООН как доказательства геноцидарного умысла. Израиль назвал иск кровавым наветом в прессе, а в Гааге его представители возражали, что отдельные слова политиков не являются государственной политикой.
Особняком стоит министр национальной безопасности Итамар Бен-Гвир. Он не пользуется эвфемизмами и не прячет действие. В октябре 2023 г. он требовал, чтобы в Газу отправляли сотни тонн взрывчатки и ни грамма гуманитарной помощи. В 2025 г. он перечислил, что нужно Газе: бомбы, бомбить, завоевать, поощрять эмиграцию и выиграть войну безоговорочно. По форме это ближе к Давиду, чем к Решиду: желаемое названо прямо.
Но адресат здесь значит больше лексики.
Своей публике, той самой «княгине Марье Алексевне» из «Горя от ума», нельзя сказать «мы убиваем, потому что вправе, потому что можем и потому что нам так легче». Ей нужно приличие, и приличие обеспечивает одна из двух формул: враг не человек или сила хороша сама по себе.
Отсюда бесконечность. Война, адресованная противнику, кончается. Война, адресованная своей публике, нужна как состояние: пока она идёт, держится коалиция и никто не спрашивает, что будет потом. Риторика дезинфекции и отсутствие условия окончания оказываются одним внутриполитическим решением.
27 октября 2026 г. публика проголосовала. Если отложить в сторону арабские партии, картина простая. Из 101 места еврейских партий 93 получили те, кто войну поддерживал или требовал вести её жёстче: Ликуд с союзниками, Айзенкот, бывший начальник генштаба и член военного кабинета, Беннет, Либерман. Против метода выступили, по сути, одни «Демократы» с восемью мандатами. Бен-Гвир и Смотрич вместе сохранили свои 13 мест. Спорили о том, кто виноват в 7 октября и кто справится лучше. О том, что делалось в Газе, не спорил никто. Княгиня Марья Алексевна наказала власть, но не словарь.
И всё же Нетаньяху проиграл. В 2022 г. его блок получил 64 места, теперь 53. Арабские партии получили 19 мандатов вместо 10. Разрыв почти целиком объясняется одним: голосовать пришли те, кого исключали. Жители Газы по-прежнему не голосуют. Голосуют их родственники и соплеменники с израильским паспортом. Объект насилия, который в этом разговоре будто бы служит фоном, оказался той частью фона, которая умеет считать. Проблемой Нетаньяху стало не то, что исключать плохо, а то, что у исключаемых есть право голоса.
Айзенкот сразу отказался от коалиции с арабскими партиями. Исключённые смогли помешать, но войти во власть не могут. Исключать не перестали. Выяснилось только, что исключённые способны сорвать большинство.
Конвейер
В XXI веке у словаря дезинфекции появился идеальный исполнитель – искусственный интеллект. В апреле 2024 г. +972 Magazine и Local Call опубликовали расследование, основанное на показаниях шести офицеров израильской разведки. ЦАХАЛ эти утверждения отвергает и настаивает на том, что каждая цель проверяется индивидуально.
По словам источников, система Lavender в первые недели войны отметила до 37 тысяч жителей Газы как предполагаемых боевиков. Другие программы, в том числе «Где папа?» (само название бодрит меня – отца четверых детей), отслеживали, когда отмеченный человек приходит домой к семье, и сигнализировали, что дом можно бомбить. То есть задача была не убить человека, назначенного ИИ боевиком, а уничтожить его семью вместе с ним. Проверка цели человеком занимала менее двадцати секунд. Система ошибалась примерно в одном случае из десяти, это считалось приемлемым. Для рядового боевика официально допускалась гибель до 15–20 гражданских вокруг. Один из офицеров описал свою роль так: «У меня как у человека не было никакой дополнительной работы, кроме печати одобрения».
Идеология машины изложена открыто. Командир израильского подразделения 8200 назвал человека «бутылочным горлышком», из-за которого невозможно «производить» достаточно целей в день. Обратим внимание на «производить» – снова язык работы, тяжёлого, но «необходимого» производства. Другой источник объяснил, почему машине доверяли больше, чем людям: она работала холодно, без эмоций и от этого всем было легче. Офицеры вспоминали давление сверху с требованием «давать больше целей».
Здесь логика дезинфекции доходит до предела. Устрашение остаётся сообщением: у него есть адресат, и оно кончается, когда его услышали. Месть Давида остаётся поступком, за который отвечает конкретный человек. У ИИ-конвейера нет ни адресата, ни ответчика, есть только пропускная способность. Когда целей по первому техническому заданию становилось мало, порог в системе корректировали, и целей снова становилось больше.
Тело голосует
По-настоящему исключение возможно только в мире архаики. Амалек живёт за горой, Мелос на острове. В мире, где одно связано с другим, исключаемый сидит внутри: соседом, налогоплательщиком, избирателем. Положение, при котором человек находится внутри тела, а обращаются с ним как с внешним врагом, неустойчиво. Разрешиться оно может только в одну из двух сторон, и в Израиле обе уже названы вслух.
Первая – довести исключение до архаики, сделать внутреннего по-настоящему внешним. «Поощрять эмиграцию» из списка Бен-Гвира означает ровно это: вернуть мир Амалека, где враг живёт за границей. Тогда словарь дезинфекции больше не нужен, дезинфекция проведена.
Вторая – признать связь и впустить исключённых. Прецедент есть: в 2021 г. Ра’ам Мансура Аббаса вошёл в коалицию Беннета и Лапида, первой из арабских партий в истории израильских правительств. Кончилось это быстро, но дорога оказалась проезжей.
Середина в истории держалась долго: двухуровневое гражданство в ЮАР, сегрегация на американском Юге. Но держалась она на одном условии – исключённые не голосовали. Поэтому эмансипация везде шла через бюллетень: 1965 г. в Америке, 1994-й в ЮАР.
Целиком это относится и к женщинам. Женщины – самые внутренние из всех исключённых: они в каждом доме, отделить их невозможно в принципе. И исключали их тем же способом, что Решид армян, через биологию. Вместо врага – природа: слабый пол, истерия, анатомия как судьба. Медицинский словарь снова снимает с исключающего вопрос о решении: решила не власть, решила природа. А когда голос женщинам всё-таки дали, его десятилетиями считали, но в правительствах женщин почти не было.
Давид невозможен
Слово «геноцид» придумал Рафаэль Лемкин, польский юрист-еврей, потерявший в Холокосте почти всю семью. По его собственным словам, интерес к теме начался у него с армянской резни и берлинского процесса 1921 г. над Согомоном Тейлиряном, застрелившим Талаата. Конвенция 1948 г. выросла из двух катастроф, армянской и еврейской, но сегодня мы видим, что её задачи перестали выполняться даже как теоретическая возможность.
Из конвенции и из всей послевоенной универсалистской этики следует простая вещь: языка, на котором можно сказать «мы убиваем, потому что вправе, потому что больно и потому что можем», больше нет. Применение «антропологии Давида» сегодня звучит как явка с повинной. Бен-Гвир, который формально говорит почти так, существует в режиме постоянного скандала. Тот, кто хочет мести и не готов от неё отказаться, выбирает между двумя путями. Можно назвать месть местью и принять на себя её цену. Можно одолжить у палачей антропологию, в которой убийство перестаёт быть убийством. Большинство неизбежно выбирает второе, потому что первое требует силы признать себя виноватым, даже оставаясь правым.
Современная этика запрещает месть, захват ресурсов и территории и вообще разговор о цене и последствиях насилия. В результате политики, оправдывающие применение насилия, говорят словами доктора Решида, потому что других слов для того, чего они хотят, у них не осталось. А общество рассеянного внимания не способно удержать в голове, что за словом «отстающий» (в лучшем случае) и «зараза» (в случае худшем) скрывается ребенок вроде того, что сидит рядом с тобой на диване с планшетом. А те, кто стесняется и этих слов, выбирают Пникс с колоннами, где о силе можно говорить, ни разу не назвав её жертв.
Только и у Пникса публика оказалась не декоративной. В 2021 г. Джей Ди Вэнс, тогда кандидат в сенаторы, объяснял, что страной управляют «бездетные кошатницы», которым нет дела до её будущего. Это было то же исключение изнутри: целую категорию собственных граждан объявили не вполне полноценной. В июне 2026-го он назвал эти слова одной из самых глупых вещей, которые говорил в жизни.
4 ноября, на следующий день после того, как республиканцы потеряли обе палаты Конгресса, вице-президент Вэнс написал: «Мы проиграли из-за войны». Той самой войны с Ираном, единственным противником, которого Рубио назвал на Пниксе по имени. Ушедших избирателей спросили, что вернёт их обратно. Первым пунктом они назвали «закончить войну», четвёртым – «изменить наши отношения с Израилем». И дальше Вэнс пишет фразу, которой мог бы закончиться псалом: «Если хотите доказывать, что оно того стоило, что потерять Сенат на ближайшие шесть лет – оправданная цена, доказывайте. Соглашайтесь или нет, это хотя бы честно».
Счёт вернулся. Его предъявили не враги и не трибунал, а свои – те, кого считали публикой и кто оказался избирателями. Как риторика Давид по-прежнему невозможен. Как бухгалтерия он, похоже, возвращается сам.
Автор: Глеб Кузнецов, политический консультант.
