Россия в глобальной политике

Человечность есть склонность человека оказывать помощь другому человеку,
преимущественно при посредстве речи, а именно: советов, наставлений,
побуждений, утешений, порицаний. Поэтому, как я полагаю, изучение
 языков и называется studia humanitatis – науками о человеческом мире.

(Джамбаттиста Вико, О постоянстве филологии (1721), гл. II:
Об основаниях человечности / Пер. Ю.В. Ивановой, П.В. Соколова.
В: Иванова Ю.В., Соколов П.В. Кроме Макиавелли: Проблема метода в
политических науках раннего Нового времени. М., 2014. С. 249)

In den zukünftigen Klassenkämpfen werden wir
in denselben Schützengräben sein, nicht war, Genosse?

(В будущих классовых битвах мы будем
в одних окопах. Не правда ли, товарищ?
– Михаил Шолохов, Тихий Дон, кн. 2 (1928), ч. 4, гл. 3)

Среди ключевых противоречий современного мира, порождённых научно-техническим прогрессом, – причудливое сочетание возрождённой, буквально шмиттианской, силы государства с действительным стиранием границ, которое столь ярко проявляется в неудачах разделить стенами всемирную сеть.

Это стирание границ и социально-культурная унификация остро видны в триумфе единой массовой культуры, основанной на английском языке и культурной революции 1968 г. в её голливудской трактовке. Реванш «самости» («идентичности», как теперь говорят даже националисты, парадоксально разделяя тем самым критические конструктивистские взгляды на нацию) разворачивается с государственной поддержкой и выражается в одинаковых, голливудских же схемах.

Колоссальные успехи в точных и естественных науках совмещаются сегодня с деградацией языка и, следовательно, мышления, которую можно измерить даже количественно – сокращением синонимического ряда, оскудением словарного запаса, «схлопыванием» тонко разделявшихся понятий (как это заметно в устной речи!), наконец, во многих языках, засильем варваризмов и вульгаризмов. Большие языковые модели и в целом ИИ, плод творчества десятков тысяч умнейших людей последних десятилетий, теперь уже доказанно ведут к интеллектуальному регрессу большинства пользователей. Многие, наверное, замечали, что тексты живых людей становятся похожи на тексты роботов. За четверть века немалая часть человечества прошла путь от сложных споров в ранней всемирной сети к бесконечному просмотру роликов в TikTok или Instagram[1]. Основанные в том числе на нейроисследованиях, алгоритмы социальных сетей обнажают грубые физиологические основания человека.

Итак, мир удивительных прорывов в науке, в том числе в науках о жизни, открывает именно слабость человека, его зависимость от первобытных инстинктов, манипулируемость, коренную несвободу. Это не героическая слабость в старом атеистическом, базаровском смысле – а слабость, собою гордящаяся, «комфортная» (модный оборот!), погрязшая в мещанском потреблении в широком смысле последнего слова.

Хотя из истории прошлого века мы знаем, что образование и культура не становятся препятствием на пути массовых войн и террора, но, наверное, можно предположить, что новое массовое же «упрощение», в сочетании с изощрённостью современного научного осмысления человеческого сознания, должно облегчить задачи пропаганды. Тем более что постструктуралистская критика «власти-знания», радикальная в 1970-е – 1980-е гг., оказалась воспринята широко и инструментально: отрицание рациональности, познаваемости мира привело на смену поиску истины «нарратив», сведённый к простому принципу, – правдиво то, что мне выгодно. Выходит, раньше государство могло диктовать свою власть через сложную позитивистскую или марксистско-ленинскую науку, а теперь, при желании, – через отрицание науки как таковой.

Возможно, на людей стало легче воздействовать. Но, кажется, неверно считать, что это обстоятельство, да ещё вместе с упомянутым стиранием границ, открывает ворота влиянию на иностранные общества. Опыт XXI столетия показал неожиданную для многих устойчивость современного государства, опирающегося не только на аппарат насилия, но и на согласие граждан, даже «граждан поневоле» (вспомним референдум о сохранении СССР 17 марта 1991 г.), и не только на бывшем советском пространстве. Даже «граждане поневоле», как правило, становятся преданными, часто некритическими патриотами своих государств – и от государственности не отказываются, поскольку иные пути почувствовать свою принадлежность к чему-то большему, чем ты сам, сузились. Мы видим, как государства всё больше контролируют религию, церкви, и здесь сопротивляться им может разве что ислам, значимая часть приверженцев которого действительно готова устраивать свою жизнь наперекор диктату современной культуры, в том числе демографической. Универсальной идеи, которая могла бы «овладеть массами» и преодолеть силу государства, – подобно той, которую разделял немецкий солдат из второго эпиграфа к этой заметке, сейчас не видно. Так возникает своего рода стокгольмский синдром грамшианской «культурной гегемонии».

Государственный аппарат, умело оседлав современную технику пропаганды, способен добиться не воздействия на другие страны, а контроля над собственным обществом. Вопрос стоит лишь в степени этого контроля и мобилизованности граждан.

Но не всё так просто. Мы хорошо знаем, что сознательное политическое действие может преуспеть – но неожиданным образом привести к итогам, совсем иным, чем задумывали политики. Tu l’as voulu, George Dandin. Думаю, Маргарет Тэтчер вряд ли понравилась бы современная Британия с разросшимся финансовым юго-востоком и деиндустриализованным севером, но ведь всё это – плод её действительно состоявшихся реформ. Так что и успехи в контроле над обществом могут привести к последствиям, далёким от намерений его создателей.

Автор: Андрей Исэров, кандидат исторических наук, заместитель декана факультета мировой экономики и мировой политики Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.