В ХХ веке во главе угла стояла геополитика всеобщего дефицита, когда разные страны соперничали за ограниченные ресурсы, сосредоточенные в небольших географических ареалах, таких как нефтяные и газовые месторождения и стратегически важные залежи полезных ископаемых. Это соперничество рождало альянсы, разжигало войны и определяло иерархию силы и власти в мире. В XXI веке всё выстраивается вокруг совершенно иной логики. Сегодня речь идёт не о контроле над дефицитными ресурсами, а о регулировании изобилия.
Сельскохозяйственная биомасса олицетворяет собой этот сдвиг. Ежегодно в мире производятся миллиарды тонн сельскохозяйственных отходов – стеблей риса, пшеницы, кукурузы и сахарного тростника, которые сжигаются, выбрасываются или разлагаются. Эти отходы представляют собой самые обильные возобновляемые ресурсы на планете, оставаясь невидимыми для рынков, политиков и стратегов. Они невидимы неслучайно; это следствие такой организации мировой экономики, при которой вознаграждается централизация и дефицит, но не распределение и обновление.
Вместо того, чтобы воспринимать сельскохозяйственную биомассу просто как источник энергии или экологический актив, мы можем подумать о способе получения возобновляемых биоресурсов и их преобразовании в устойчивый геополитический потенциал посредством согласованной промышленной эксплуатации. Взяв на вооружение эту трансформацию, страны БРИКС смогут переформатировать политэкономию энергетики и продовольствия, а также обрести стратегическую мощь.
От дефицита к изобилию: геополитика биомассы
С середины ХХ века мировая экономика организовывалась вокруг стоимости, растущей из-за наличия дефицита. Полезные ископаемые не возобновляются, они сконцентрированы в определённых географических областях, и их трудно извлекать. Нефть, природный газ и важные минералы стоят дорого по той простой причине, что их поставки можно контролировать. Подобный контроль позволяет генерировать ренту, которая используется для пополнения государственной казны, финансирования корпораций и приобретения стратегического влияния.
После окончания холодной войны развитие мировой энергетики строилось вокруг институтов и финансовых механизмов, обеспечивавших значительное влияние странам, которые контролировали капитал, технологии, морские пути и резервные валюты. При таком ведении дел создавалась зависимость, которую эти страны всё больше использовали в качестве рычага для получения стратегических преимуществ. С точки зрения многих стратегов из стран БРИКС, недавно принятые меры – такие как предложенные стопроцентные пошлины для покупателей российских энергоносителей, фактическое закрытие Ормузского пролива и контроль над запасами нефти в Венесуэле Соединёнными Штатами – часть более широкой стратегической конкуренции за рынки энергоносителей. Однако система начинает трещать по швам. По мере расширения механизмов ценообразования и платы за выбросы двуокиси углерода, а также с учётом того, что сегодня всё труднее игнорировать издержки загрязнения окружающей среды, а стратегическая уязвимость из-за зависимости от ископаемого топлива становится всё более очевидной, экономические расчёты меняются.
Таким образом, сельскохозяйственная биомасса становится видимой – не потому, что изменились её физические свойства, а в силу того, что наконец-то появляются институциональные структуры для оценки её стоимости. Как отмечается в докладе Chatham House[1], переход к экономике, основанной на биоресурсах, «привносит новую геополитическую динамику и может породить новых доминирующих на мировой сцене игроков, обладающих природными ресурсами, инвестирующих в научные исследования, разработки, инновации, а также в обрабатывающие отрасли».
Биомасса как стратегический актив
Особенности сельскохозяйственной биомассы радикальным образом отличают её от ископаемого топлива. Её запасы обильны и неисчерпаемы, равномерно распределены по всему земному шару, а не сконцентрированы в конкретных географических регионах, возобновляемы и могут управляться местными властями, поскольку не зависят от сложной инфраструктуры извлечения.
Одна только Индия ежегодно производит свыше 500 млн тонн отходов сельскохозяйственного производства. Каждый год сжигается около 92 миллионов тонн рисовой соломы. Ежегодные экономические издержки оцениваются в 339,4 млрд долларов, что эквивалентно 9,5 процента ВВП Индии, тогда как ежегодные потери человеческого капитала оцениваются в 1,72 млн преждевременных смертей от загрязнения воздуха мелкими частицами продуктов горения. Китай генерирует ещё большие объёмы – более 600 млн тонн сельскохозяйственных отходов. Бразилия, Россия и ЮАР добавляют ещё сотни миллионов тонн.
Эти отходы способны удовлетворить до 25 процентов мирового спроса на жидкое топливо и одновременно снизить зависимость от импорта минеральных удобрений, что одной только Индии ежегодно обходится более чем в 14,5 млрд долларов. Преобразование сельскохозяйственных отходов в биотопливо и биохимические агенты могло бы снизить выбросы парниковых газов на 60–80 процентов в сравнении с ископаемым топливом и одновременно улучшить почвы с помощью компоста и древесного угля.
Совместные ресурсы стран БРИКС
Хотя Индия являет собой одновременно пример кризиса и возможностей в том, что касается сельскохозяйственной массы, это не единственная страна БРИКС, богатая подобными ресурсами. Россия производит огромные объёмы пшеничной и ячменной соломы, Бразилия славится обильными отходами, остающимися от сахарного тростника и соевых бобов, Китай выдаёт огромную массу отходов в процессе культивации кукурузы и риса, а у ЮАР образуются существенные отходы после обработки сахарного тростника и маиса. Вопрос не в том, какая страна производит больше биомассы, а смогут ли страны БРИКС создать совместную структуру для преобразования этих разбросанных по разным регионам ресурсов в общий стратегический актив. Развитие совместных научно-исследовательских центров, гармонизация стандартов качества и согласование инвестиционных стратегий могли бы способствовать созданию гораздо большей стоимости, чем это под силу любой отдельно взятой стране, что лишний раз подчёркивает важность институционального измерения.
Её стоимость зависит от технологий по её преобразованию и контроля за её использованием, что делает биомассу жизненно важным многомерным активом для обеспечения экономического роста, технологического лидерства, институциональной устойчивости и стратегической независимости, что в конечном счёте содействует экономической и мировой геополитической стабильности.
Почему Россия имеет значение: стратегические возможности
Россия занимает особое место в формирующейся биоэкономике. Будучи крупнейшим в мире экспортёром пшеницы и крупным производителем ячменя, кукурузы и других зерновых культур, Россия генерирует большие отходы сельскохозяйственного производства, которые оцениваются в 100–150 млн тонн ежегодно. Подобные отходы – не только вызов в смысле их утилизации, но и стратегическая возможность диверсифицировать экономическую базу России, снизив зависимость от экспорта углеводородов.
Более того, Россия накопила значительные знания и экспертизу в технологиях биокаталитической и ферментной конверсии благодаря многолетним инвестициям в биотехнологии и промышленную химию. Эта научная инфраструктура создаёт фундамент для превращения России в экспортёра технологий в сфере биоэкономики и её избавления от имиджа поставщика сырьевых материалов.
Что касается геополитики, то потенциальная роль России в биоэкономике согласуется с её более широкими стратегическими целями: снижение зависимости от западных технологий и финансовых систем, диверсификация рынков экспорта в направлении Азии и Глобального Юга, а также создание институциональных структур в рамках БРИКС, независимых от институтов, в которых доминирует Запад. Биоэкономика предоставляет России возможность сохранить свой статус в качестве крупной державы по мере снижения зависимости от ископаемого топлива и перехода к более диверсифицированной и устойчивой экономической базе.
Архитектура реализации
Переход от накопления сельскохозяйственных отходов к формированию стратегического капитала требует институциональной архитектуры, способной согласовывать инвестиции, вводить единые стандарты качества, облегчать торговлю и делиться знаниями. Несколько строительных кирпичиков уже заложено.
Во-первых, биоэкономическая платформа БРИКС. В феврале 2026 г. президент Владимир Путин формально предложил запустить совместные проекты в сфере биоэкономики с партнёрами по БРИКС, охарактеризовав эту отрасль как ключевую «с точки зрения качества роста мировой экономики».
Во-вторых, это специализированное финансирование через Новый банк развития (НБР). НБР намерен направлять 40 процентов всего финансирования на проекты 2026 г. в сфере климата и энергетического перехода. Утверждённые проекты в области возобновляемой энергетики оцениваются в 300 млн долларов для Бразилии, 250 млн долларов для Индии, 180 млн долларов для ЮАР и 81 миллион долларов для Китая.
В-третьих, это биоочистные коридоры БРИКС. Нынешняя структурная программа BRICS STI поддерживает совместные исследования по конверсии биомассы, которые можно масштабировать, создав сеть биоочистных коридоров, связывающих сырьевые регионы с центрами промышленной переработки.
В-четвёртых, это согласованные стандарты. В июле 2026 г. Индия подписала первый пакт по сотрудничеству в области стандартов с партнёрами по БРИКС, целью которого является создание общей системы регулирования биотоплива и биологических удобрений.
В-пятых, это общий рынок БРИКС по биологическим удобрениям. «Внутренняя декларация» министров сельского хозяйства стран БРИКС 2025 г. обязала страны-члены укреплять продовольственную безопасность за счёт расширения сотрудничества.
Наконец, это интеграция углеродного рынка. Страны БРИКС могли бы совместно договариваться о доступе на мировые углеродные рынки.
Эти шесть институциональных столпов опираются на имеющиеся платформы и расширяют их до связной и цельной биоэкономической архитектуры. Нужно не изобретать, а координировать.
Ограничения модели использования биомассы
При любом сбалансированном подходе необходимо признать и три ключевых ограничения.
Во-первых, сбор отходов сельскохозяйственного производства зачастую неосуществим в экономическом отношении из-за проблем с логистикой, особенно в регионах с неразвитой инфраструктурой, где издержки порой превышают стоимость сырья.
Во-вторых, часть отходов должна оставаться на полях для оздоровления почвы, в зависимости от уровня её истощения в разных местах.
В-третьих, у биомассы значительно более низкая плотность энергии, чем у ископаемого топлива. Она составляет около трети плотности энергии сырой нефти, что порождает проблемы с её хранением и транспортировкой. Однако технологический прогресс позволяет постепенно решать эти проблемы. Данные ограничения подчёркивают потребность в инновациях, региональном сотрудничестве и развитии биоочистных сооружений. Хотя биомасса не может полностью заменить нефть, у неё есть хороший потенциал, чтобы она начала играть важную стратегическую роль в энергетике и сельскохозяйственных системах будущего.
Новая геополитика стратегического изобилия
На протяжении современной истории стратегическая сила в основном ассоциировалась с обладанием конечными ресурсами. Однако определяющий стратегический ресурс XXI века может оказаться совершенно иным. Он не истощится вследствие его извлечения, но будет возобновляться с каждой жатвой и сбором урожая. Переход от ископаемых ресурсов к биологическому изобилию станет не просто энергетическим переходом, но и трансформацией самой политэкономии силы и власти.
XX век научил государства конкурировать за конечные ресурсы, которые истощаются. XXI век сможет вознаграждать тех, кто способен организовать возобновляемое изобилие. Если нефть формировала геополитику прошлого, то биомасса способна формировать геоэкономику будущего. Следовательно, стратегический вопрос для стран БРИКС не в том, имеют ли отходы сельскохозяйственного производства какую-либо ценность, а в том, смогут ли они признать эту ценность раньше других.
Если ХХ век вознаграждал тех, кто контролировал нефтяные скважины, то XXI-й сможет вознаградить тех, кто освоит биологические производственные системы. В этом мире решающим геополитическим преимуществом будут обладать не столько страны, владеющие дефицитными ресурсами, сколько те, кто сумеет трансформировать возобновляемое изобилие в стратегическую мощь. Следовательно, решающим вопросом для формирующегося мирового порядка будет не существование обильных и возобновляемых ресурсов, а обретение странами институциональной способности преобразовывать эти ресурсы в стратегический капитал.
Автор: Салам Сокар, глава Департамента международного сотрудничества Адыгейского государственного университета.
[1] Деятельность организации признана нежелательной на территории Российской Федерации.
