Дочь посла

30 октября 2019

Записки Мисс Икс

Грейс Кеннан-Варнеке – председатель совета Национального комитета по американской внешней политике. Дочь Джорджа Кеннана, американского дипломата и исследователя международных отношений, автора основополагающей статьи «Истоки советского поведения».

Резюме: «Позвольте представить вам Грейс Кеннан. Она дочь Джорджа Кеннана, руководителя отдела политического планирования в Госдепартаменте». Отец только что написал статью для Foreign Affairs, но по правилам Госдепартамента подписал ее просто «Икс».

Данный текст – отрывок из книги воспоминаний Daughter of the Cold War – A Memoir, которая вышла в издательстве Pittsburgh University Press в 2018 году. Публикуется с любезного разрешения издательства.

 

В декабре неожиданно позвонила мама: «У нас большая новость. Твоего отца назначили послом в Советском Союзе. Мы переезжаем в Москву». Это означало, что наш дом в Принстоне будет сдан в аренду, Джоан останется жить у друзей, чтобы закончить учебный год, а у меня больше не будет родительского дома. Новость очень меня взволновала.

2 апреля 1952 г. мы с родителями встретились в Вашингтоне на церемонии приведения посла к присяге. Это было первое официальное мероприятие, на котором я присутствовала. The Washington Post опубликовала фотографию нашей семьи: у меня испуганный вид, как у оленя, ослепленного автомобильными фарами, зато мама выглядит очень оживленной и привлекательной. В подписи под фото нас перепутали – к моему огорчению и маминой радости. Я оказалась миссис Кеннан, а она – Грейс. Кстати, беременность моей матери тогда была уже заметной, но фотографу удалось это скрыть.

С того назначения отца меня начали представлять как его дочь: «Позвольте представить вам Грейс Кеннан. Она дочь Джорджа Кеннана, руководителя отдела политического планирования в Госдепартаменте». Отец только что написал статью для Foreign Affairs, но по правилам Госдепартамента подписал ее просто «Икс», хотя вскоре авторство было раскрыто. Продвинутые друзья называли меня Мисс Икс, чтобы подчеркнуть, что знакомы с материалом о политике сдерживания СССР. Позже ее перепечатали в журнале Life, и она привлекла еще больше внимания. Стыдно признаться, но тогда я даже не читала знаменитую статью, а вот называться Мисс Икс было приятно.

Учитывая возраст матери (ей был 41 год) и примитивные условия в советских больницах в то время, родители приняли решение, что в начале мая отец поедет в Москву один, а мама с трехлетним Кристофером останется в Бонне, в Германии, до рождения ребенка. Новая беременность матери меня шокировала. Как это может быть, если я учусь уже на втором курсе колледжа? Матери моих однокурсников не рожали детей. Мои друзья признавали, что считают это странным, но никто из нас не говорил вслух о щекотливом моменте – оказывается, мои родители занимаются сексом.

Однажды, вернувшись после морской прогулки, когда нашу лодку едва не перевернул огромный кит, я получила телеграмму. На желтом листе бумаги сообщалось, что в Бонне у меня родилась сестра Венди Антония. Родители не привыкли использовать телефон. Я была убеждена, что встреча с китом имеет космическую связь с рождением Венди, поскольку оба события в равной степени невероятны.

Мы с Джоан на пароходе отправились в Бремен, а потом поездом до Бонна, чтобы увидеть маму, Кристофера и маленькую Венди. А 1 июля впятером мы вылетели из Берлина в Москву на самолете правительства США. По дороге из аэропорта Шереметьево нас поразили огромные рекламные щиты. Поскольку все в Советском Союзе принадлежало государству, надписи были короткими: ПЕЙТЕ МОЛОКО, ЕШЬТЕ ХЛЕБ! ХРАНИТЕ ДЕНЬГИ В СБЕРЕГАТЕЛЬНОЙ КАССЕ!

Мы обосновались в Спасо-хаус – 50-комнатном особняке дореволюционной постройки, который служит резиденцией американского посла в Москве. Как сотрудник внешнеполитической службы, отец занимался его оборудованием после восстановления дипломатических отношений между США и СССР в 1933 году. В центральной части особняка располагался огромный беломраморный зал, все спальни размещались на втором этаже и выходили на балюстраду, откуда можно было наблюдать за теми, кто находился внизу, в чудесном бальном зале. О нас заботились дворецкий, повар, няня и горничные – нам не нужно было и пальцем шевелить. Кухня, а также многие помещения на нижнем этаже и в мезонине были для нас закрытой зоной. Как-то утром, открыв одну из дверей, я увидела женщину, которая на зингеровской машинке подшивала шелковые шторы. Я даже не подозревала о ее существовании. Джоан не понравилось в Спасо-хаусе, и ее отправили на лето к дедушке с бабушкой в Норвегию.

Я получила работу в посольстве США и была этим очень взволнована. Моей задачей было печатать входящие телеграммы по утрам и выполнять обязанности секретаря по протоколу днем. Разумеется, студентка Рэдклиффа – и к тому же дочь посла – разбиралась в протоколе. Работать с телеграммами было интересно. Они приходили со всего мира в зашифрованном виде, после расшифровки их отдавали мне, чтобы я их напечатала. Я ощущала причастность ко всем мировым кризисам.

Но протокольная работа! Я подписывала карточки сотрудников посольства и отправляла их в другие диппредставительства по случаю национальных праздников и особых событий. Например, когда умерла Эва Перон, я поставила на всех карточках буквы pc (pour condoler – «глубокие соболезнования») и отправила в посольство Аргентины. Когда прибыл новый посол Эфиопии и получил официальную аккредитацию, я спросила свою предшественницу, которая теперь выполняла другие обязанности, что делать. «Просмотрите файлы, найдите аналогичное письмо, сделайте копию и направьте в офис посла на подписание», – ответила она. Я выполнила инструкции. После этого посол Эфиопии неожиданно прибыл к нам, чтобы встретиться с отцом. Оказалось, что в файле было два разных поздравительных письма. Одно для дружественных государств, написанное от первого лица и заканчивающееся фразой: «Надеюсь на продолжение тёплых отношений, которые всегда были между нашими странами». Второе предназначалось для стран, с которыми таких отношений не было, оно было написано от третьего лица и не содержало последнего предложения. По незнанию я отправила эфиопскому послу второй вариант. Правительство Эфиопии решило, что США разрывают дружественные отношения с Аддис-Абебой, поэтому посол прибыл, чтобы выразить обеспокоенность неожиданным поворотом. Выяснилось, что письмо подготовила я, и по поручению отца замглавы миссии Элим О`Шонесси освободил меня от протокольных обязанностей. С этого момента я проводила послеобеденные часы, заполняя каталожные карточки в библиотеке посольства. Вот так работа для дочери посла!

Летом 1952 г. участие США в Корейской войне набирало обороты. По всей Москве были развешаны антиамериканские плакаты. На одном из них ухмыляющийся американский солдат шприцем вводил микробы съежившейся от страха кореянке. Но, несмотря на напряженную обстановку, Москва очаровывала. Цвели розы, в парках люди ели мороженое и наслаждались теплой погодой. Я познакомилась с молодыми сотрудниками британского и голландского посольств, мы встречались после работы, гуляли по аллеям парка Горького и иногда покупали мороженое. Сидеть на траве запрещалось. Мы также предприняли несколько поездок за город – иностранцам разрешалось перемещаться в пределах 25 миль (40 км) от Москвы. Однажды мы совершили ночную прогулку на катере по Москве-реке и недавно построенному Каналу имени Москвы, чтобы увидеть гигантскую статую Сталина. В этой поездке нам удалось немного пообщаться с русскими пассажирами. «Откуда вы?», – спрашивали они, а когда мы отвечали, они шептали: «Добро пожаловать! Мы рады, что вы приехали в нашу страну». Эта благожелательность резко контрастировала с официальной враждебной пропагандой, каждый раз такое общение было сродни провозу контрабанды.

Это была еще сталинская эпоха, и мы сталкивались с суровыми реалиями советской жизни. За пределами Спасо-хауса и посольства за моим отцом постоянно следили пять сотрудников КГБ в штатском – «ангелы-хранители», которые были выделены советским правительством для обеспечения его безопасности. Если отец отправлялся на прогулку, два агента шли по бокам, один сзади, еще двое следовали в машине.

Однажды вечером мы с родителями смотрели спектакль по пьесе Чехова «Дядя Ваня». Агенты, как обычно, заняли места позади нас, пятерым зрителям было приказано покинуть театр. Они безропотно встали и вышли. В антракте молодой человек, сидевший рядом, завел со мной разговор. Слушать его и практиковаться в русском было интересно. Я узнала, что он учится в МГУ. Во втором антракте студента вывели из зала суровые мужчины в серых костюмах. После того случая отец практически перестал ходить в театр.

 

Персона нон грата

Возвращение в Рэдклифф после бурной жизни в Москве казалось космической переменой. В моей голове постоянно всплывали образы Кремля. Я решила расстаться с Ли до возобновления занятий и отправилась в дом его родителей. Увидев его в гостиной, я сделала глубокий вдох и выпалила: «Думаю, нам не нужно больше встречаться. Мы слишком молоды». Он не стал меня уговаривать, но пригрозил самоубийством. Его реакция меня напугала. Я ощущала ответственность за его жизнь, но в то же время меня раздирали противоречивые чувства. Наверное, он очень меня любил и думал, что не сможет жить без меня. Но я не была готова к таким серьезным обязательствам. Поэтому мы расстались, я начала встречаться с новыми людьми, наслаждалась жизнью, каталась на лыжах, ходила в джаз-клубы и любительский театр.

Через несколько недель после начала семестра я отправилась с новым кавалером на концерт в центре Бостона. По пути мое внимание привлек мальчик, продававший вечерние газеты, – я услышала слово «Москва». Подойдя ближе, я разобрала, что он говорил: «Покупайте газету! Посол Кеннан выслан из Москвы!». Пораженная, я пролистала газету, но смогла понять только, что советский лидер Иосиф Сталин объявил моего отца персоной нон грата. Что произошло? Я побежала к телефону-автомату и набрала номер общежития, но никаких сообщений для меня не было. Я высидела концерт, но не слышала ни одной ноты. Что могло измениться так быстро? «Персона нон грата» – это звучало очень серьезно. Только на следующий день я получила телеграмму от отца из Женевы. Сообщение было коротким: он подтвердил новость и добавил, что мама с детьми скоро покинут Москву и присоединятся к нему в Германии.

Утренние газеты, к счастью, публиковали некоторые подробности. Факты были просты, хотя на самом деле все было гораздо сложнее. Мой отец покинул Москву 19 сентября 1952 г. на американском самолете, который должен был доставить его на конференцию НАТО в Лондоне. По маршруту была предусмотрена и остановка в Берлине. Поскольку любая информация из Москвы тогда была важной, немцы организовали пресс-конференцию прямо в аэропорту. В конце мероприятия молодой журналист спросил отца, как ему живется в Советском Союзе. Отец, разочарованный атмосферой холодной войны в Москве, где у него не было контактов с высшим руководством СССР, зато за ним постоянно следили агенты КГБ, ответил, что жизнь в советской столице напоминает ему пребывание в Бад-Наухайме в начале Второй мировой войны. Там он тоже был изолирован от местного населения, но тогда его вместе с другими американскими дипломатами содержали в охраняемом здании. Больше вопросов не было.

Отец посетил конференцию НАТО в Лондоне и вернулся в Германию. Но перед обратным перелетом в Москву в газете «Правда» 26 сентября была напечатана длинная статья, в которой отец подвергся нападкам, его назвали «клеветником», который «самозабвенно врет». Враждебность предвещала дальнейшее ухудшение ситуации, поэтому отец остался в Западной Европе и успел встретиться с моей сестрой Джоан, учившейся в Швейцарии. Именно там спустя неделю сотрудник американского консульства вручил отцу официальную бумагу, в которой говорилось, что в свете событий в берлинском аэропорту Темпельхоф советское правительство «объявляет г-на Кеннана персоной нон грата и настаивает на его отзыве с поста посла Соединенных Штатов Америки в Советском Союзе».

Официальной причиной высылки отца стало то, что он сравнил жизнь в Советском Союзе с жизнью в фашистской Германии – крайне недипломатичная ассоциация. Я не могла понять, как мой обожаемый отец, который всегда был для меня примером дипломатичности, мог допустить подобный промах. Вопросы роились в моей голове, но здесь, в Кембридже, никто не мог на них ответить. Друзья старательно делали вид, что ничего не случилось, а я чувствовала себя оторванной от семьи.

Объявленный персоной нон грата, бывший посол Кеннан не мог вернуться в Москву, а моя мать с младшими детьми оставалась в советской столице. Как я узнала позже, отъезд из Москвы стал звездным часом моей матери, но из-за природной скромности она никогда об этом не говорила. Госдепартамент проинформировал ее о высылке отца до публикации в прессе. До отъезда она продолжала выполнять свои обязанности: устраивала официальные ланчи и посещала торжественные приемы. После официального объявления у нее было всего три дня на сборы. При этом она постоянно занималась 4-месячной Венди и 4-летним Кристофером, хотя ей, конечно, помогала няня.

Госдепартамент получил разрешение, чтобы правительственный самолет доставил маму с детьми и няню-датчанку в Германию. Это был разгар холодной войны, весь западный дипкорпус собрался в аэропорту, чтобы попрощаться с Кеннанами, оказать поддержку моей матери и выразить негодование в связи с высылкой отца. Чтобы добавить драматизма, военные атташе некоторых стран явились в парадной форме, с орденами и медалями.

Секретарь моего отца, Дороти Хессман, комично описала тот эмоциональный отъезд в письме, которое я позже получила в Рэдклиффе. Тогда в аэропортах не было жестких мер безопасности, и провожающие стояли на поле, наблюдая, как семья поднимается в самолет и как грузят багаж. Когда все поднялись на борт, на земле остался только один член экипажа, который должен был следить за запуском двигателей. Поскольку США и СССР тогда были противниками, американские самолеты редко прилетали в Москву, так что, скорее всего, это был опытный, высокопоставленный офицер ВВС. Когда двигатели заработали, он подал сигнал опустить трап, чтобы подняться в самолет. «Нет, – сказал советский представитель, – это разрешено делать только один раз».

Самолет должен был улететь, но не мог этого сделать без офицера ВВС, поэтому он снова попросил трап. Но советский сотрудник, стоявший в окружении коллег в военной форме с каменными лицами, снова отказал. Идиотизм ситуации был очевиден. В итоге офицеру спустили веревку, и ему пришлось карабкаться вверх, что было довольно сложно – мешал лишний вес. Наконец ему удалось забраться в самолет. Все это происходило на глазах провожающих, которые хохотали, понижая пафос момента и подчеркивая глупость советской бюрократии.

В ноябре родители наконец вернулись в Штаты из Германии, и отец рассказал мне свою версию событий. Он думал, что пресс-конференция в аэропорту уже закончилась, когда привел то сравнение. Он утверждал, что замечание было не для публикации. По его мнению, определяющим фактором высылки стала его роль неофициального лидера дипкорпуса в Москве. Он говорил по-русски, активно читал советскую прессу и хранил тысячи карточек, на которых мелким почерком записывал перемещения и публичные заявления советских политических и военных руководителей. Эта система позволяла ему связывать воедино все точки. Тщательно изучая свои записи и вдобавок применяя интуицию, отец снискал репутацию провидца. В результате анализа советской прессы у него всегда складывалась более полная картина происходящего, чем у коллег-дипломатов, которые регулярно приезжали в посольство США, чтобы выслушать его идеи, прежде чем отправлять депеши. Поток визитеров в посольство, безусловно, заметили и в Кремле. Кроме того, отец был убежден: Сталин не забыл, что именно он вышел к толпе людей, собравшихся у американского посольства в день, когда в мае 1945 года закончилась война.

Отец также считал, что определенную роль сыграло его участие в обнаружении подслушивающего устройства КГБ в резиденции посла. Сотрудники дипмиссии подозревали, что жучок могли установить и в верхней гостиной в Спасо-хаусе, которую недавно перекрашивала бригада советских мастеров. Поскольку в огромном бальном зале было неуютно, семья обычно собиралась в гостиной наверху. Два техника прибыли из Вашингтона под видом продавцов меха. Один из них попросил отца позвонить секретарю, Дороти, и попросить ее приехать в резиденцию, чтобы он мог продиктовать депешу. Отец не хотел этого делать, поскольку главным для себя считал работу дипломата, а не участие в шпионских играх. Пока отец диктовал Дороти текст старой телеграммы, небольшое устройство – размером меньше карандаша – было обнаружено в деревянном изображении печати Соединенных Штатов, которое висело на стене в гостиной. Микрофон одновременно передавал и принимал сообщения и включался дистанционно.

Устройство не удавалось обнаружить раньше, поскольку КГБ выключало его при рутинных проверках на прослушку. Жучок технологически был более продвинутым, чем аналогичные американские приборы. Мне рассказали о прослушивающем устройстве, когда я жила в Спасо-хаусе, но запретили об этом говорить. Однако я не знала, что Госдепартамент попросил отца положить жучок в карман, когда он отправился на конференцию НАТО в Лондон, поскольку послов запрещено досматривать. Узнав, что это маленькое устройство (сейчас его можно увидеть в Международном музее шпионажа в Вашингтоне) стоило отцу его дипломатической карьеры, я была очень раздосадована необходимостью хранить молчание. Спустя восемь лет постпред США при ООН Генри Кэбот Лодж продемонстрировал жучок как доказательство советского шпионажа, и мы, Кеннаны, почувствовали, что справедливость все же восторжествовала.

Мои родители и младшие дети встретились в Германии, но им не разрешали вернуться домой. Госдепартамент потребовал, чтобы они остались в Бонне до ноябрьских выборов. Дуайт Эйзенхауэр бился с Эдлаем Стивенсоном. Отец писал в дневнике: «Как мое присутствие в стране может быть опасно для Демократической партии – я не мог себе представить ни тогда, ни сейчас. Но я был раздавлен случившимся и не мог бороться».

Родителей разместили в правительственных апартаментах в Бонне. Я узнавала об их жизни в основном из газет или редких писем. Родители по-прежнему считали, что телефон можно использовать только для вопросов жизни и смерти. Но из-за того, что им не разрешали вернуться домой, у меня сложилось ощущение, что случилось что-то постыдное. Будучи членом семьи Кеннанов, я думала, что публичное осуждение ляжет и на меня.

Сначала еще была надежда на новый пост. Каждую неделю The New York Times или The Washington Post писали о возможном назначении: Кеннан отправится в Швейцарию, или в Японию, или в Израиль. Я мечтала о катании на лыжах в Альпах, изучении японского и о том, что увижу Мертвое море. Возможно, опасаясь соперничества, госсекретарь Джон Фостер Даллес больше не хотел видеть моего отца в Госдепе. Спустя три месяца отец подал в отставку. Ему было всего 49 лет.

Наше будущее было неопределенным и пугающим. Во-первых, у нас не было постоянного дохода. Я заполняла заявку на стипендию в Рэдклиффе и в графе «Доходы» писала 00.00 долларов. К счастью, стипендию одобрили. Дома я всегда видела отца огорченным и злым. Он чувствовал, что его предали: не только Сталин, но и Госдепартамент, которому он посвятил жизнь. В его голосе стали звучать саркастические нотки, он начал жалеть себя. Мне было грустно видеть его таким, но делиться своей болью с друзьями казалось неуместным. Позже отец получил небольшую пенсию, но жизнь нашей семьи безвозвратно изменилась. Я перестала быть «дочерью посла».

} Cтр. 1 из 5