20 января 2026 г., в годовщину второй инаугурации Дональда Трампа, в Москве состоялся первый в этом году Лекторий Совета по внешней и оборонной политике «“Стабильный гений” в нестабильном мире. Год урагана “Дональд” в мировой политике». Об итогах первого года второго президентского срока Дональда Трампа, отношениях с союзниками, многополярности в трамповском понимании и о том, стоит ли российскому лидеру вступать в недавно созданный Совет мира, Фёдор Лукьянов поговорил с Викторией Журавлёвой, Максимом Сучковым и Дмитрием Трениным.
Фёдор Лукьянов: Когда год назад Трамп официально во второй раз выиграл президентские выборы, шум вокруг этого события был большой. Оправдались ли ожидания, возлагаемые на Трампа тогда, не оправдались или вообще оказались превышены?
Виктория Журавлёва: Говоря про ожидания, надо всегда выяснять, кто именно и что ожидал. Я, если честно, ничего от Дональда Трампа не ожидаю – и без всяких ожиданий за его международной активностью чрезвычайно интересно наблюдать. Его вторая выигранная президентская гонка – уже значительное событие и для США, и для остального мира, и для самого Трампа.
Первый год нахождения в Белом доме, с точки зрения масштаба деятельности Трампа, превзошёл все возможные ожидания, в том числе и его собственные. Наверное, все четыре года его первого срока по интенсивности событий поместились бы в один этот первый. Это произошло во многом благодаря тому, что Трамп вынес большой урок из своего первого президентства и гораздо лучше подготовился ко второму. Он подобрал себе хорошую команду, у него появилось чёткое понимание того, куда он идёт и с какой системой ему предстоит иметь дело. У меня создалось впечатление, что, несмотря на изначальную задачу, которую Трамп изложил в своих программных документах, – бороться с вашингтонской бюрократией, во второй раз он пришёл в Белый дом с пониманием, что эта бюрократия сложнее, чем он думал, и победить её не так-то просто.
Это результат изменений, происходящих в американской политической системе уже около шестидесяти лет, но наиболее очевидно мы видим их последние двадцать лет. Основной фактор, лежащий в основе изменений, – двухпартийность. Партии, которые изначально служили мостом между разными политическими силами и помогали договариваться основным участникам политического процесса, перестали выполнять такую функцию и даже стали стеной, препятствующей достижению компромиссов.
С 2000-х гг. президенты приходят в плотную бюрократическую систему, где перестали работать изначально заложенные механизмы, направленные на поиск взаимоприемлемых решений. От президента многого ждут, но у него мало возможностей для реализации своих идей, поэтому он всегда остаётся крайним. Падение президентских рейтингов, особенно к концу первого срока, говорит о том, что американцы утопично мечтают о президенте-спасителе, который улучшит их жизнь, сделает американскую мечту доступной, изменит федеральную систему – совершит чудо. Но раз за разом разочарование становится всё больше. При внешнем благополучии американской экономики американские граждане живут не слишком хорошо – социальное неравенство растёт последние 30–40 лет. Это влияет на представления американцев о своей стране, заставляет их сомневаться в том, что Америка – это земля обетованная, где можно реализовать все свои идеи. Сегодня в достижимость американской мечты верит чуть больше половины американцев (53%). В сложившейся системе президент должен оправдать надежды несчастного брошенного американца, а если нет возможности сделать это установленным путём, надо действовать в обход забюрократизированной системы. Трамп решил так и действовать и в первый срок, и сейчас.
По итогам первого года своего второго президентства Трамп может заявить, что те цели, которые он поставил, были реализованы в принятии «большого прекрасного закона». Трамп смог воспользоваться ситуацией, в которой он смог его провести. Огромное количество исполнительных указов, которые принимали и Обама, и Трамп, и многие другие президенты, лишь краткосрочные меры, которые действуют не дольше, чем президент находится у власти. Для изменения логики политического процесса нужны «большие законы», которых принимается единичное число. Однако маленькие шаги, которые делает каждый президент, вносят вклад в то, как меняется политическая система США. Несмотря на то, что образ идеальной страны будущего у демократов и республиканцев совершенно разный, постепенно расшатывая существующую систему и принимая последовательно одно изменение за другим, можно добиться успеха.
Фёдор Лукьянов: Максим, как у вас обстоят дела с ожиданиями в отношении второго срока Трампа?
Максим Сучков: Я согласен с Викторией в том, что попытка Трампа сделать ставку на скорость изменений пока уступает качеству. В одном из интервью Марко Рубио делился своими впечатлениями от работы в администрации Трампа и рассказывал о том, что он, как человек, который долгое время работал в Сенате, был поражён темпом работы – Трамп ставит задачу утром, а уже вечером требует её исполнения. Вообще ставка Трампа на исполнительные указы в попытке ускорить те или иные процессы – это подход бизнес-ориентированных людей, «съездили – решили вопрос». Сейчас мы видим, что проблемы, с которыми обещал справиться Трамп в начале своего второго срока, не решаются таким способом.
Первое, что меня удивило за год нахождения Трампа в Белом доме – отсутствие жарких споров в Конгрессе. Даже несмотря на то, что республиканцы имеют большинство, кроме «большого прекрасного закона» ничего суперпрорывного принято не было. В конце этого года новые выборы, как будет выглядеть Конгресс, пока непонятно. Скорее всего, станет ещё сложнее добиваться каких-то прорывных изменений, и придётся ещё больше издавать исполнительных указов.
Второе, что для меня оказалось неожиданным, – большой упор Трампа на внешнюю политику. Конечно, на втором сроке президент начинает задумываться о своём наследии и больше обращается к сфере внешней политике, чем на первом сроке, но всё то, о чём говорил со своими избирателями Трамп во время предвыборной кампании, затрагивало в основном внутриполитическую сферу – культурные войны, борьбу с «воукизмом», и отсюда шло всё остальное, включая экономику и социальный инжиниринг. Сейчас фокус смещён на внешнюю политику.
Третье – бесцеремонность Трампа в отношении оппозиции. Мы, безусловно, знали, что Трамп без обиняков разбирается со всеми оппонентами, но то, что это будет настолько резво и затронет сферу внешних отношений, предугадать было непросто. Трамп задаёт новую модель поведения, хотя на самом деле она не так уж и нова для американской политики – просто не так хорошо знакома внешнему наблюдателю. Эта модель пришла в сферу дипломатии с «дикого Запада», её можно встретить в любом вестерне – зачем мне с тобой разговаривать, если я могу тебя пристрелить?
При этом Трамп не отрицает важную составляющую американской гегемонии – доминирование США на международной арене. Он отказывается от лидерства, от набора обязательств, которые США традиционно на себя брали. Если обязательства не работают на интересы Америки, их надо передать кому-то другому. По сути, Трамп пытается найти формулу, как сделать так, чтобы у США всё было и им ничего за это не было.
Фёдор Лукьянов: Мы, конечно, наблюдаем прежде всего за внешней политикой США, но самих американцев волнует внутренняя политика. В сентябре Трамп и его военный министр собрали генералов со всего мира на совещание в Пентагоне, где объявили, что враг внутри, и к нему надо быть готовым применить силу. Являются ли внешнеполитические проявления инструментом внутриполитических изменений в Америке?
Дмитрий Тренин: Мы имеем дело с уникальным историческим явлением – ни один человек в истории, кроме Трампа, не находился год на высшей политической должности в своей стране с таким резонансом. Трамп все 365 дней своего первого года был на первых полосах газет всего мира. Это никому ранее не удавалось и вряд ли кому-то удастся в ближайшей перспективе – мы имеем дело с фантастической экстраординарной личностью.
Я был удивлён, потому что я экстраполировал первый срок Трампа на второй, но с некоторым плюсом, учитывая, что Трамп подучился, набрался опыта. Я примерно представлял, в каком направлении Трамп будет двигаться, потому что он человек очень последовательный, его политика в целом остаётся в одном русле с 1980-х гг., когда он стал сознательно воспринимать мир. Но то, как Трамп начал действовать, невозможно было себе даже представить – здесь и скорость, и форма, и многое другое.
То, что Трамп собрал в Пентагоне компанию звёздных генералов, неудивительно. Многие смотрят на это с точки зрения содержания, но для военных людей форма имеет не меньшее значение, чем содержание. Я сам провёл много времени в погонах и часто участвовал в бессмысленных построениях. В этом был глубинный смысл – воспитание послушания, гарантия того, что по любому приказу начальника вы будете делать всё, что вам прикажут. Это важно и сейчас во внутренней политике США. Пока Трамп не воспользовался Законом о мятеже, но в Миннеаполисе, как вы знаете, происходят интересные события – местные власти в лице губернатора и мэра мобилизуют Национальную гвардию штата, чтобы урезонить федеральных агентов, а президент США даёт понять, что он может применить войска. Я не думаю, что нас ждёт что-то вроде гражданской войны, но ситуация очень интересная. Мы должны понимать, что – в какой бы стране мы ни жили – в итоге государственная власть будет опираться на грубую силу. И эта грубая сила – это армия. Только что мы видели в Иране, как государство в очередной раз укротило недовольных, применив вооружённые силы. Это так же справедливо для Ирана, как и для США, и для любой другой страны.
Фёдор Лукьянов: Вы ввели важное понятие – послушание. Оно переносит нас во внешнюю политику, и от союзников Трамп, видимо, ожидает такого же беспрекословного послушания, как от своих генералов. Это очень интересно, потому что, казалось бы, если в рамках одного государства, опираясь на конституцию и другие законы, этого требовать можно, то глобально вроде бы это не совсем уместно. Виктория, как вам кажется, нам стоит ждать, что вся та мифология в отношении других стран, которая окружает американское лидерство, теперь осыплется?
Виктория Журавлёва: Мне кажется, мы немного забываем, что перед Трампом был Байден – он создавал картинку благостности, добрых США, которые полностью полагаются на союзников и предлагают всё решать консенсусом. Но вообще-то ещё был Джордж Буш-младший, который решил повоевать и никого не спрашивал при этом. В американском внешнеполитическом сознании сосуществуют две параллельные идеи – изоляционизм и мессианство. Это две стороны одной медали, которые в силу двухпартийности реализуются на протяжении всей истории США по-разному, поэтому во внешней политике США мы видим волны, сменяющие друг друга. В одном случае, когда у власти демократы, США всем вежливо предлагают стать демократиями; а когда в Белый дом приходят республиканцы, они делают это невежливо, просто решая свои вопросы. Видеть в Трампе разрушителя американского политического лидерства в привычном для мира понимании последних десятилетий не стоит.
Трамп сначала говорит откровенно, что будет делать, а потом реализовывает свои идеи вопреки существующим институтам. На глобальном уровне присутствует такая же бюрократия, как и внутри США, и эта бюрократия Трампу мешает. Для решения тех вопросов, которые важны для США, Трамп предлагает идти окольными путями, создавать квази-договорённости, новые структуры и институты. Плюс он явно действует по принципу «зайти максимально далеко, попробовать, оценить реакцию, а там будь что будет». Он понимает, что не один в системе, и пытается оценить реакцию другой стороны, получить фидбек, чтобы решить, как действовать дальше. Это мы видим и на примере Украины, и на примере Венесуэлы, и на примере Гренландии. Во многом это бизнес-ориентированная модель, и эту же модель Трамп пытается реализовать во внешней политике.
Фёдор Лукьянов: Получается, что Трамп проверяет границы допустимого – если не встречает реального сопротивления и нет никаких рисков, можно давить до упора, а если ответ есть, можно и пообсуждать. Значит ли это, что Трамп уважает только силу?
Максим Сучков: Я продолжу идею послушания – в ней есть ещё одна часть, епитимия, вид особого духовного наказания, накладываемого священником на кающегося грешника. У Трампа епитимия – это некая сумма денег, которой он лишает особо провинившихся или сопротивляющихся партнёров. Партнёров, конечно, это задевает, потому что с ними обращаются как с противниками и всеми остальными. Думая о том, как нужно реагировать на действия Трампа, я вспоминаю цитату Грэма Эллисона, который говорил, что Трампа все понимают буквально, но несерьёзно, а надо бы наоборот – всерьёз, но не буквально. В последнее время мы наблюдаем, что возможны самые разные сценарии. Если посмотреть на первый год второго срока Трампа, мы увидим, что он в общем-то идёт по определённому набору тем, которые для него важны. В январе прошлого года точно так же гремела тема Гренландии, звучала тема Канады, в июне случился Иран. Трамп идёт по понятному ему списку, продвигаясь каждый раз чуть дальше в плане получения желаемого. И все втайне надеются на то, чтобы взор Трампа не дай Бог не упал на них, пусть другими занимается.
Но если говорить серьёзно, тема общения с союзниками и фактор силы затрагивались во время одного из интервью Рубио, в котором он объяснял, что такое многополярность для Трампа. Истоки нашего желания видеть мир многополярным связаны с разочарованием в том, что у США после окончания холодной войны было неограниченное поле для действий, им никто ничего не мог противопоставить, поэтому они делали, что считали нужным. Трамп же видит многополярность как способ избавиться от паразитирующих на США союзников – в его представлении после холодной войны все «присосались» к американской мощи и питались американскими ресурсами, давая самим США гораздо меньше.
Второй важный момент – Трамп ловко переворачивает тот дискурс, который к нему обращают его оппоненты. Вспомните, как группа европейских лидеров приезжала в Белый дом после саммита в Анкоридже и убеждала Трампа в необходимости сохранить американское присутствие в Европе и помощь Украине, потому что без США будет сложнее сдержать российскую угрозу. Сейчас то же самое происходит с Гренландией – Трамп в свойственной ему манере призывает европейцев уйти из Гренландии, ведь там тоже есть российская угроза, и значит, что с этим должны разбираться США. То же самое, но с другим вектором.
Ну и третий момент – то, как Трамп понимает силу. Вспомним пресловутый рейгановский «мир посредством силы» (peace through strength). Демократы используют, как правило, слово power, имея в виду более широкое семантическое поле и более широкий набор инструментов – здесь и союзники, и институты, и нормы. У Трампа, конечно, в определённом смысле есть приравнивание power к strength или к force – силовое принуждение посредством демонстрации американского военного ресурса. Нам вообще не стоит забывать, что за Трампом стоит огромная бюрократическая, военная и экономическая держава, и не до конца понятно, где пределы допустимого.
Фёдор Лукьянов: По поводу силы – есть ощущение, что в голове у Трампа есть разделение стран на великих держав и всех остальных. Среди великих держав он всё-таки Россию числит, поэтому отношение к ней не такое, как, скажем, к Германии или Индонезии. Или, может, мы обольщаемся?
Дмитрий Тренин: Я думаю, что мы обольщаемся в том смысле, что отношения с США в идеале или в норме для себя мы видим отношениями равных. Отношения могут быть равноправными, но это не будут отношения равных – у нас разные потенциалы с США. Если мы будем путать равенство и равноправие, мы будем находиться в плену иллюзий.
У нас сила имеет широкое семантическое поле – Максим говорил о power и force, есть ещё слово strength, которое тоже употребляется в значении силы. Сила – это действительно то, на чём держатся международные отношения. Как строить отношения с Трампом? Я думаю, что президент Путин наряду со специальной военной операцией ведёт специальную дипломатическую операцию, и это, на мой взгляд, феноменальная вещь. Сохраняя приверженность национальным интересам России, он выстраивает диалог с Трампом так, чтобы не ухудшать положение России, не раздражать Трампа по пустякам. Это очень интересная вещь. Вот это реальный многополярный мир.
Фёдор Лукьянов: А вот конкретный дипломатический вопрос – стоит ли Владимиру Путину входить в Совета мира Трампа?
Максим Сушков: Нужно понимать, что любая формация, которую создают США, нужна для того, чтобы потом из этой структуры можно было кого-то исключить. Это инструмент влияния, рычаг давления на оппонента. Совет мира – это та структура, которая пока анонсируется как ориентированная только на решение вопроса Газы, хотя я очень сомневаюсь, что Нетаньяху будет исполнять решения какого-то Совета. Если это структура глобального управления, тогда вопрос: как мы относимся к ООН? Если мы считаем, что это главная международная структура, не является ли участие в Совете мира размыванием мандата ООН? Пока утверждать ничего не будем – можно было бы поучаствовать, но не первым лицом, на уровне специального представителя, а в случае каких-то неприятностей без потери лица можно будет выйти.
Виктория Журавлёва: У нас есть ёмкая формула, которую мы активно используем в последние годы – «мы открыты к любым возможностям». В данном случае приглашение – это тоже возможность, мы открыты его рассмотреть. Но дальше у нас всегда есть ограничение в виде того, что ООН – главный институт для нас. Рекомендую посмотреть, что из этого выйдет.
Дмитрий Тренин: Я бы сказал, что не стоит отвергать, даже, я думаю, на этом этапе надо согласиться, посмотреть, что из этого выйдет, и дать свою интерпретацию – Совет мира должен быть Советом по мировому управлению.
Почему нам надо ждать, когда нас откуда-то попросят выйти? Мы сами можем выйти, если нам не понравится. Мы не должны упирать на международное право, которого нет. Международное право – это сумма договорённостей между суверенными государствами, живущими в условиях анархии. Государство в любой момент может выйти из любого международного договора, не выполнять любые нормы. Выше государства – только Бог.
