Россия в глобальной политике

Провозглашённый в 2010-е гг. «Поворот на Восток» вывел Китай в число ключевых экономических и политических партнёров России. Одновременно в китайском стратегическом дискурсе происходило постепенное переосмысление роли сибирских территорий[1]. Если ранее Сибирь преимущественно воспринималась как буферная зона между двумя государствами и удалённый ресурсный тыл, то в 2000‒2010-е гг. она всё более чётко осознавалась в КНР как надёжный стратегический тыл и важная ресурсная база для совместного российско-китайского освоения и использования[2].

К началу 2010-х гг. вклад восточных регионов России во взаимную торговлю с Китаем оставался относительно скромным. Согласно данным китайской таможенной статистики, в 2010 г. общий товарооборот составил 55,45 млрд долларов[3], а товарооборот между Китаем и регионами Дальневосточного федерального округа – около 5,5 млрд долларов[4], то есть около 10 процентов совокупного объёма двусторонней торговли. Доля восточных регионов России в ВРП страны оценивается примерно в 30 процентов[5], что указывает на структурное расхождение между экономическим и транзитным потенциалом Сибири и её реальным участием в двусторонних связях.

Чтобы объяснить это расхождение, важно проследить, как в российско-китайском взаимодействии на протяжении четырёх столетий складывался комплекс из трёх взаимосвязанных компонентов – безопасности, инфраструктуры и взаимного восприятия. В дальнейшем для краткости он будет обозначаться как «треугольник» (безопасность – инфраструктура – восприятие), задающий рамки изменения роли Сибири в повестке российско-китайских отношений.

Уже в 2000-е гг. интерес к этому треугольнику разделяли и другие акторы Северо-Восточной Азии: участие Mitsui (12,5 процента) и Mitsubishi (10 процентов) в СПГ-комплексе «Сахалин-2» создало японский вектор[6], а переговоры «Газпрома» и KOGAS о транскорейском газопроводе показали, что Сеул рассматривал Сибирь как логичный путь к российским ресурсам через территорию КНДР[7]. Таким образом, инфраструктурные и энергетические решения Москвы и Пекина принимались уже с учётом конкурентного и кооперационного присутствия Японии и обеих Корей.

Несмотря на значительный объём данных о конкретных этапах взаимодействия России и Китая в Сибири, в историографии практически отсутствуют работы, которые рассматривали бы эволюцию роли региона в долгосрочной перспективе, сопоставляя динамику безопасности, инфраструктуры и взаимного восприятия. В результате влияние исторически сложившихся моделей на реализацию объявленного в 2010-е гг. «Поворота на Восток» остаётся недостаточно осмысленным[8]. Настоящая статья предлагает целостную картину эволюции роли Сибири в российско-китайских отношениях от первых контактов в XVII веке до начала 2010-х гг., когда официально оформилась политика «Поворота на Восток».

Рождение форпоста: Сибирь на перекрестье держав (XVII – первая половина XIX века)

Территориальное продвижение России в Сибирь, начавшееся в XVI–XVII веках, открыло новую страницу в истории как русского государства, так и всей Евразии. Завершив процесс внутренней централизации, Москва обратила взгляд на восток: её стратегия предполагала укрепление безопасности границ, связанное и с желанием расширить экономическую базу за счёт освоения обширных земель[9]. Ключевым экономическим стимулом стала меховая торговля: «мягкое золото» активно наполняло казну посредством ясачной системы и подталкивало к дальнейшему продвижению на восток[10].

Процесс освоения шёл неравномерно. Одни местные племена добровольно вступали в подданство, надеясь на защиту от соседей; другие – сопротивлялись[11]. Тем временем попытки наладить связи со Срединным государством оставались разрозненными и единичными. Важным символическим шагом стал поход томского казака Ивана Петлина 1618–1619 гг., по итогам которого в Москву доставлена грамота императора Ваньли династии Мин. По-настоящему же систематические сведения о Китае и дипломатические контакты начали появляться лишь во второй половине XVII века на основе миссий Байкова, Аболина, Спафария и др. Именно тогда, уже при империи Цин, в Москве окончательно сложилось представление о Китае как значимом игроке восточноазиатской политики[12].

К исходу XVII столетия на Амуре создалась сложная геополитическая ситуация. Цинская империя, укрепив позиции, заявила претензии на амурские земли, тогда как Россия, растянув коммуникации, не могла обеспечить на них устойчивого контроля. Противостояние, в котором ключевую роль сыграл Албазинский острог, разрешено дипломатическим способом: в 1689 г. заключён Нерчинский договор – первое официальное соглашение между двумя державами[13]. Россия отказалась от претензий на нижний Амур, но получила необходимую передышку, сосредоточив усилия на Камчатке и побережье Охотского моря.

Немаловажно, что данный договор оказался возможен благодаря прагматизму сторон, что, в частности, отмечает американский историк Питер Пердью: Россия стремилась закрепить торговлю мехами, а Цинская империя – обеспечить стабильность на северной границе, отвлекавшей силы в условиях конфликта с Джунгарским ханством[14]. Продолжением курса стало Кяхтинское соглашение 1727 г., уточнившее границы и заложившее основу регулярного товарообмена[15]. Кяхта вскоре превратилась в ключевую точку транзита: русские меха и металлы обменивались на китайский чай, шёлк и фарфор.

Так родился знаменитый «чайный путь», связавший Сибирь с европейскими рынками и придавший региону новую функцию – коридора устойчивого культурного и торгового взаимодействия.

Несмотря на объективные трудности (климат, расстояния, слаборазвитость инфраструктуры), заложенные в этот период дипломатические и административные механизмы придали отношениям с Китаем системность – Сибирь переставала быть зоной перманентного конфликта и всё яснее обретала черты «упорядоченного коридора». Уже к середине XVIII века регион окончательно укоренился в российском пространстве как стратегический форпост и ресурсная база. Примечательно, что со стороны Цинской империи интерес к северным территориям оставался ограниченным – Пекин был сосредоточен на внутренних проблемах (социально-политические преобразования, сложности на южных рубежах), что позволило России укрепить присутствие без активного противодействия.

Таким образом, период XVII – первой половины XIX века стал определяющим для формирования фундаментальных моделей восприятия и «инструментализации» Сибири в российско-китайских отношениях. Регион превращался в прочный пограничный форпост, обеспечивший первые продуктивные торгово-дипломатические прецеденты сотрудничества между двумя великими евразийскими державами.

Расширение границ и торговые пути: Сибирь как мост между империями (1858–1917)

Уже во второй половине XIX века геополитический ландшафт в Восточной Азии начал меняться: Цинская империя, ещё недавно внушавшая трепет соседям, оказалась ослаблена чередой внутренних потрясений (прежде всего Тайпинским восстанием), опиумными войнами и давлением западных держав. Пекин всё меньше обращал внимание на Маньчжурию и Приамурье, считая их второстепенными направлениями на фоне множества внутренних проблем[16].

Россия же, напротив, расширяла интерес к восточным окраинам. Уже при Николае I, а особенно при Александре II, продвижение к Тихому океану становится важной частью государственной повестки. Одним из архитекторов новой восточной политики стал Николай Муравьёв-Амурский, глубоко убеждённый, что контроль над амурскими и уссурийскими землями существенно укрепит позиции России на тихоокеанском побережье[17].

В этот период заключаются два судьбоносных соглашения – Айгунский договор 1858 г. и Пекинский договор 1860 г., подписанные на фоне Второй опиумной войны, когда Цинская империя переживала острый внутренний и внешний кризис. Россия, воспользовавшись моментом, добилась признания за собой левобережья Амура и территорий к востоку от Уссури, включая район будущего Владивостока, основанного в том же 1860 г.[18], благодаря чему получила долгожданный выход к Тихому океану.

В китайской историографии договоры рассматриваются как типичный пример «неравноправных соглашений» и символизируют болезненную утрату исторических земель[19].

А для России это был крупный дипломатический и стратегический успех, превративший Сибирь в полноценный форпост империи.

Новые территории стимулировали расширение экономических контактов. К концу XIX века традиционный «чайный путь» через Кяхту получил второе дыхание: потоки китайских товаров – чая, шёлка, фарфора – шли в Россию, а в ответ – меха, промышленные изделия, продукция европейского производства. Всё это способствовало развитию транспортной инфраструктуры: появлялись новые дороги, склады, таможенные пункты, а также особые приграничные анклавы, где продолжала формироваться уникальная культура русско-китайских деловых связей.

Важным шагом стало начатое при участии Сергея Витте в 1891 г. строительство Транссибирской магистрали, которая поэтапно вводилась в эксплуатацию в начале XX века[20]. Эта колоссальная транспортная артерия соединила Европейскую Россию с Тихим океаном, превратив Сибирь в главный сухопутный коридор евразийской торговли. Помимо вывоза сырья возросли объёмы транзита промышленных и сельскохозяйственных товаров, развивались портовая инфраструктура и сервисные отрасли, формировались новые формы русско-китайских деловых связей.

К началу XX века Сибирь была уже одним из опорных регионов Российской империи, важным в экономическом и военном отношении. Китай, всё ещё боровшийся с внутренними и внешними кризисами, не имел возможности оспаривать статус-кво. В России Сибирь воспринималась как источник ресурсов и символ освоения, для Китая же это была скорее зона утраченного влияния, для возвращения которой он не имел рычагов. В связи с вышесказанным, период 1858–1917 гг. можно считать существенным этапом в эволюции роли Сибири в российско-китайских отношениях: регион закрепился как значимый стратегический и экономический коридор.

От буфера к линии конфликта (1917–1980)

События 1917 г. не просто повлияли на внутренний строй России – они кардинально переформатировали её внешнюю политику. Имперская логика уступила место пролетарскому интернационализму, однако в условиях Гражданской войны и тяжёлых социальных преобразований новая власть была вынуждена сосредоточиться прежде всего на внутренних задачах. Китай в это время также переживал период турбулентности, находясь под влиянием западных держав и страдая от внутренних конфликтов. Неудивительно, что в этих условиях советско-китайские отношения временно отошли на второй план.

Сибирь в годы Гражданской войны стала ареной ожесточённых столкновений: здесь переплетались интересы красных, белых, интервентов и местных сил – в особенности драматичны эпизоды с участием японских войск, американских экспедиционных частей и Чехословацкого корпуса. К 1922 г. советская власть утвердилась в регионе, превратив его в стратегически важный ресурсный и оборонный плацдарм. Китай, хотя и числился среди участников интервенции, фактически не оказал сколько-нибудь заметной поддержки антибольшевистским силам: его правительство было слишком ослаблено внутренними кризисами и зависимостью от западных держав, чтобы проводить активную политику в Сибири[21].

Далее, в межвоенный период, советско-китайские контакты оставались минимальными. Москва рассматривала Сибирь преимущественно как внутренний ресурсный и промышленный плацдарм, а политическая нестабильность и раздробленность Китая препятствовали формированию скоординированных и комплексных экономических инициатив в приграничных районах.

Ситуация кардинально изменилась после Второй мировой вой­ны и провозглашения КНР в 1949 г.: СССР (сначала при Сталине, затем при Хрущёве) активно поддерживал коммунистический режим, установившийся в материковом Китае, делегировал туда специалистов, технику, технологии. Однако вопреки первоначальным ожиданиям советского и китайского руководства, Сибирь не стала в тот период площадкой для совместных проектов: основная часть кооперации приходилась на территорию самого Китая. Транссиб использовался преимущественно для транзита советского оборудования и товаров, необходимых растущей китайской экономике, однако объёмы перевозок на фоне интенсивной внутренней грузовой нагрузки оставались сравнительно скромными[22].

Уже к концу 1950-х гг. риторика «братской дружбы» начала сменяться недоверием. Разногласия между Мао Цзэдуном и Никитой Хрущёвым переросли в открытую межгосударственную конфронтацию, достигшую апогея в виде вооружённых пограничных столкновений на рубеже 1960–1970-х гг., что сопровождалось значительными экономическими и политико-военными издержками для обеих сторон, особенно для СССР, вынужденного содержать крупную группировку войск и инфраструктуру обеспечения вдоль протяжённой восточной границы. Последняя в этот период превратилась в своего рода геостратегический водораздел: обе стороны развёртывали в приграничье военные силы.

Этот сложный этап надолго законсервировал взаимное недоверие, усугубил милитаризацию восточной границы и способствовал появлению в СССР устойчивых (переживших его упразднение) сюжетов о «жёлтой угрозе», что, как подчёркивается в исследованиях дальневосточных регионов России, стало важным элементом дискурса «китайской угрозы» в 1990‒2000-е годы[23].

Только в конце 1980-х гг. начался постепенный поворот к двусторонней разрядке, связанный с началом перестройки в СССР и курса «реформ и открытости» в Китае. Встреча Михаила Горбачёва и Дэн Сяопина в 1989 г. положила начало процессу нормализации, кульминацией которого стало полное урегулирование пограничного вопроса: к 2008 г. подтверждена международно признанная граница протяжённостью 4300 км[24]. Показательно, что в китайских комментариях того времени подчёркивалась важность снятия «наследственных споров» как основы для доверия и будущего сотрудничества[25]. Ещё до распада СССР обсуждались амбициозные планы совместного освоения ресурсов и развития инфраструктуры в Сибири[26]. Однако исторический перелом 1991 г. временно заморозил такие намерения. Тем не менее именно в этот период заложены прочные основы – не столько материальные, сколько политико-дипломатические – для будущего диалога.

Таким образом, на протяжении XX века Сибирь совершила сложную эволюцию, превратившись в итоге в геополитически стабильную площадку сближения России и Китая.

Хотя ряд проектов сотрудничества советского периода так и остался нереализованным, заложенный в конце 1980-х гг. фундамент стал отправной точкой для развития межрегиональных связей в новую эпоху.

Сибирь в контексте нового российско-китайского сближения (2000–2010)

С начала 2000-х гг. российско-китайские отношения начали выходить на новый, более высокий уровень. В китайской аналитической среде особое внимание привлекал курс Москвы на приоритетное развитие Сибири и Дальнего Востока – такой вектор рассматривался как важная часть «поворота на Восток» и шаг навстречу интеграции России в динамичный геополитически и геоэкономически Азиатско-Тихоокеанский регион[27]. Политическая стабилизация в России в годы президентства Владимира Путина и поступательное развитие китайской модернизационной стратегии, восходящей к периоду реформ Дэн Сяопина и продолженной Цзян Цзэминем и Ху Цзиньтао, создали благоприятную почву для сближения. Символический акт нового этапа – подписанный в 2001 г. Договор о добрососедстве, дружбе и сотрудничестве, зафиксировавший принципы взаимного уважения, территориальной целостности и стремления к взаимовыгодному партнёрству[28].

В это время в китайском академическом и экспертном сообществе появляются работы, где Россия позиционировалась как «евроазиатская держава», принадлежащая Европе и Азии[29], что подчёркивало роль сибирского макрорегиона как моста между двумя частями континента.

Однако на практике реализация амбициозных намерений сталкивалась с серьёзными ограничениями. Китайские инвестиции в сибирскую экономику носили локальный и избирательный характер[30]. Крупнейшие проекты, такие как нефтепровод «Восточная Сибирь – Тихий океан» (ВСТО), концентрировались, как правило, на Дальнем Востоке – зоне, географически более близкой к границам Китая и логистически более доступной[31].

Особое значение приобрело соглашение 2009 г. о предоставлении Россией льготного кредита в размере 25 млрд долларов под поставки нефти в Китай по ответвлению ВСТО на Дацин[32].

Открытие стабильного маршрута экспорта сибирской нефти, продемонстрировав возможность взаимовыгодных инвестиционных решений, стало свидетельством укрепления доверия между двумя странами.

Тем не менее в 2000-е – начале 2010-х гг. приграничные регионы Дальнего Востока оставались для китайских компаний основным «входом» на российский рынок, прежде всего в сырьевых отраслях. Западносибирские субъекты воспринимались в основном как развивающиеся потребительские рынки; лишь отдельные проекты, такие как участие CNPC в «Ямале СПГ», выходили за рамки этой модели. Китайские авторы объясняют географию прямых иностранных инвестиций сочетанием длительных сроков окупаемости, значительных инфраструктурных затрат и сложных административно-налоговых условий в России[33]. В частности, в богатом ресурсами Красноярском крае ряд крупномасштабных проектов так и не реализован из-за ограниченности финансирования и недостаточного развития транспортной и энергетической инфраструктуры, что снижало его инвестиционную привлекательность с точки зрения китайцев[34].

Интерес к сибирским энергоресурсам, лесу и сельхозугодьям у Китая, безусловно, присутствовал, однако инвестиционная стратегия оставалась ориентированной на относительно близкие к границе, быстроокупаемые сырьевые проекты. Приоритет получали приграничные территории (Забайкалье, Приамурье, юг Дальнего Востока), где ниже транспортные издержки и проще административное сопровождение. Это позволяло китайским компаниям минимизировать риски и добиваться приемлемых сроков окупаемости.

Российская сторона в те годы в значительной степени ограничивалась инфраструктурными решениями, обслуживавшими экспорт сырья: ввод нефтепроводной ветки «Мохэ ‒ Дацин» с января 2011 г. обеспечил ежедневные поставки около 300 тыс. баррелей нефти в Китай[35], а модернизация Транссиба и БАМа должна была добавить свыше 50 млн т провозной мощности к базовому уровню 2012 г., облегчая экспорт угля и руды[36]. Проекты более глубокой переработки ресурсов и создания совместных производственных мощностей в Сибири в рассматриваемый период, напротив, развивались ограниченно.

Одновременно на Дальнем Востоке обсуждался газопровод от Владивостока до Южной Кореи через КНДР мощностью до 10 млрд м³ в год. И хоть проект в итоге остался на бумаге, сам факт переговоров усиливал позицию Москвы в ценовом диалоге с Пекином[37]. На фоне столь узкой специализации объём российских прямых инвестиций в экономику КНР в 2000-е – начале 2010-х гг. оставался символическим; лишь учреждение в 2012 г. двухмиллиардного Российско-китайского инвестиционного фонда обозначило намерение переломить тенденцию[38]. Центральная и северная Сибирь оставались преимущественно поставщиками нефти, угля и леса, тогда как проекты глубокой переработки или высокотехнологичного производства в рассматриваемый период так и не получили масштабной поддержки с обеих сторон.

Значимым шагом в институционализации двустороннего взаимодействия стала Программа сотрудничества между регионами Дальнего Востока и Восточной Сибири РФ и Северо-востока КНР, предполагавшая реализацию более 200 совместных проектов[39]. В китайских аналитических кругах документ расценивался как настоящий институциональный прорыв, способный открыть принципиально новые горизонты региональной кооперации; тем не менее, как это нередко случалось, реальные итоги оказались куда скромнее заявленных целей[40].

Проблема, как отмечали китайские эксперты, заключалась в расхождении стратегических установок. Пекин прежде всего заинтересован в создании транспортной и логистической инфраструктуры, способствующей экспорту российских сырьевых ресурсов[41]. Москва же, напротив, настаивала на локализации переработки и развитии производственных мощностей непосредственно в Сибири. Такое несовпадение приоритетов, усиленное бюрократическими барьерами, коррупционными издержками и отсутствием чёткой и последовательной стратегии федерального центра, закономерно снижало результативность даже тех инициатив, которые на уровне проектной документации выглядели проработанными с точки зрения одной или обеих сторон.

Во второй половине 2000-х гг. товарооборот между двумя странами устойчиво рос (выше упоминалось, что в 2010 г. он достиг 55,45 млрд долларов[42]). Китай стал крупнейшим внешнеторговым партнёром России, впервые обогнав Германию. Сибирские регионы, в свою очередь, всё активнее ориентировались на китайский рынок для поставок своих товаров и ресурсов. Интересно, что уже в 2000 г. Китай обошёл Японию и занял первое место как покупатель российского (сибирского) кругляка[43]. Но инвестиционная составляющая оставалась недостаточно выраженной. Так, к 2012 г. совокупный объём китайских прямых инвестиций в российскую экономику составлял менее 1 процента от общего объёма зарубежных инвестиций Китая[44]. Такая сдержанность объяснялась, среди прочего, и довольно осторожной позицией Москвы в отношении крупного китайского капитала, особенно в стратегически чувствительной сырьевой сфере, делая региональные проекты Западной Сибири менее привлекательными для долгосрочных инвестиций.

Тем не менее уже к 2011 г. в Пекине активизировались ожидания, что Сибирь и Дальний Восток смогут сыграть более значимую роль в российско-китайской повестке, постепенно выходя за рамки образа исключительно «сырьевой периферии». Речь шла прежде всего о пограничных районах, которые, по мнению китайских авторов, должны были стать «базой» для всестороннего продвижения двустороннего экономического сотрудничества. В этом контексте предлагались, в частности, такие инструменты, как концепция «трёх транзитных коридоров» и сеть приграничных таможенных платформ, призванных интегрировать сибирские и дальневосточные регионы в евразийскую логистику и обеспечить достижение целевых показателей торговли и инвестиций[45]. Дополнительный импульс давала реконструкция железной дороги Хасан – Раджин (54 км) и создание российско-северокорейского совместного предприятия по эксплуатации порта Раджин, через который осуществлялась перевалка угля и контейнеров. Это фактически позволяло связывать грузовую базу Сибири напрямую с рынками Японии и Республики Корея[46].

Таким образом, хотя крупномасштабных интеграционных и инвестиционных проектов в Сибирском макрорегионе в целом не появилось, к началу 2010-х гг. заложен крепкий институциональный, политический, инструментальный фундамент следующего этапа – будущего расширения и углубления российско-китайских связей в контексте «Поворота на Восток», начавшегося с 2012 года.

Инвентаризация исторических моделей и уроков двустороннего взаимодействия

Подводя итоги исторического экскурса, целесообразно сгруппировать выявленные ограничения в виде трёх взаимосвязанных блоков факторов. В дальнейшем для краткости они обозначаются как «инфраструктурное буферное наследие», «институциональная асимметрия акторов» и «имиджевые страхи китайской экспансии».

Под первым понимается сложившаяся ещё в имперский и советский периоды конфигурация транспортной и логистической инфраструктуры восточных регионов, ориентированной преимущественно на транзит между Европейской Россией и Тихоокеанским побережьем, а не на интеграцию Сибири в трансграничные хозяйственные цепочки с участием Китая. Под вторым – различия в полномочиях, ресурсах и возможностях субъектов РФ и провинций КНР по инициированию и сопровождению долгосрочных экономических проектов. Под третьим – устойчивый комплекс стереотипов и опасений, присутствующий в части экспертного и общественного дискурса и влияющий на готовность к углублению сотрудничества с Китаем. Эти категории опираются на материал предыдущих разделов и используются сугубо как аналитические, не строго формализованные индикаторы.

Буферное наследие инфраструктуры. Обзор взаимодействия российской Сибири (включая Приуралье) и Китая показывает, что одним из устойчивых ограничений развития сотрудничества была конфигурация транспортной и логистической инфраструктуры восточных территорий. Начиная с XVII–XVIII веков основные коммуникации формировались прежде всего исходя из задач военного и административного контроля над пространством и вывоза сырья в европейскую часть страны. В этом смысле можно говорить об «инфраструктурном буферном наследии» Сибири: магистральные линии, включая построенную в конце XIX – начале XX века Транссибирскую железную дорогу, связывали главным образом Европейскую Россию с Дальним Востоком и тихоокеанскими портами и лишь в ограниченной степени работали как инструменты включения региона в трансграничные хозяйственные цепочки с участием Китая и других стран Северо-Восточной Азии.

В советский период инфраструктурное развитие восточных регионов также подчинялось главным образом внутренним задачам: обеспечению развёртывания военных сил, освоению месторождений и интеграции Сибири в общесоюзное экономическое пространство. Строительство крупных промышленных центров и военных объектов сопровождалось модернизацией отдельных участков железнодорожной сети, но не приводило к формированию устойчивых трансграничных логистических схем с Китаем. Большая часть экспортных потоков по-прежнему была завязана на европейскую часть страны и порты Балтики и Черноморья.

В постсоветский период (особенно в 1990-е и начале 2000-х гг.) проблема исторически сложившейся конфигурации инфраструктуры наложилась на общее сокращение инвестиций и деградацию части транспортных мощностей. Ограниченная пропускная способность отдельных участков Транссиба и БАМа, нехватка современных пограничных переходов и логистических комплексов в глубине региона препятствовали быстрому включению Сибири в азиатские, прежде всего китайские, производственно-транспортные цепочки. Именно в этом смысле инфраструктурное «буферное наследие» продолжало сдерживать потенциал Сибири как самостоятельного узла евразийской логистики и снижало её привлекательность для долгосрочных китайских инвестиций в начале 2010-х годов.

Асимметрия акторов (провинция КНР и субъект РФ). Одним из устойчивых исторических паттернов российско-китайского взаимодействия на региональном уровне остаётся институциональная асимметрия между субъектами Российской Федерации и провинциями Китая[47]. Под институциональной асимметрией следует понимать различия в полномочиях, ресурсах и степени самостоятельности региональных властей в сфере внешнеэкономической деятельности. Провинции КНР, располагая значительным административным ресурсом и опираясь на поддержку центрального правительства, как правило, обладают более широкими полномочиями по привлечению инвестиций, созданию зон развития и сопровождению долгосрочных проектов. Региональные власти в Харбине, Чанчуне или Шэньяне могут инициировать и реализовывать крупные программы, поддержанные на национальном уровне, что обеспечивает устойчивость и предсказуемость инвестиционной политики. Сами китайские провинции, разумеется, неоднородны по экономическому весу и возможностям, однако базовые институциональные рамки их внешнеэкономической активности сопоставимы.

Российские регионы Сибири традиционно действовали разрозненно и ситуативно, будучи зависимыми от федерального центра и обладая ограниченными полномочиями в сфере международного экономического сотрудничества.

Отсутствие у них права самостоятельно формировать налоговый и таможенный режим для инвесторов, частая смена федеральных приоритетов и институтов развития, а также ограниченность кадровых и финансовых ресурсов снижали способность сибирских субъектов выступать инициативной стороной в диалоге с провинциями КНР.

В совокупности эти факторы затрудняли реализацию крупных совместных проектов и делали российские регионы менее привлекательными для серьёзных китайских инвесторов, привыкших работать в условиях чётко выстроенных и долгосрочных административных рамок. Поэтому институциональная асимметрия, хотя и постепенно смягчаемая созданием новых федеральных механизмов развития восточных территорий, продолжала в начале 2010-х гг. оставаться важным историческим ограничением для полноценного межрегионального сотрудничества.

Имиджевые страхи и недооценка Сибири. Важным элементом выступает имиджевая проблема, связанная с тем, что Сибирь на протяжении длительного времени воспринималась не как самостоятельный центр российско-китайских связей, а преимущественно как ресурсная база и стратегический тыл. В имперский и советский периоды доминировали представления о регионе как об источнике дешёвых природных ресурсов и «буферной зоне» в военно-стратегическом смысле. В постсоветские годы эти представления нередко накладывались на дискуссии о так называемой «китайской экспансии» в восточных районах России. Исследователи отмечают, что часть региональных элит и средств массовой информации использовала тему «китайской угрозы» как аргумент в пользу получения дополнительных федеральных ресурсов и более жёстких ограничений на участие китайского капитала[48]. Одновременно часть московского экспертного и бизнес-сообщества, ориентированного на западные рынки, воспринимала восточное направление как второстепенное. В совокупности это способствовало осторожному, преимущественно краткосрочному характеру участия китайских инвесторов в проектах в Сибири и закреплению образа региона прежде всего как «сырьевой кладовой», а не центра многопрофильного развития.

Имиджевые факторы не отменяют объективно существующие ограничения развития восточных территорий. Суровые природно-климатические условия, малонаселённость, высокая стоимость строительства и эксплуатации транспортной инфраструктуры, а также относительно низкий уровень социально-экономического развития части районов действительно повышают риски реализации капиталоёмких проектов в Сибири. Однако именно через призму стереотипов о «китайской экспансии» и восприятия Востока как «чуждого» эти структурные особенности нередко интерпретировались как довод в пользу отказа от углубления сотрудничества с Китаем, тогда как в отношениях с западными партнёрами сопоставимые по масштабу риски воспринимались менее остро.

*  *  *

Исторический анализ взаимодействия зауральской России и Китая с XVII по начало XXI века позволяет выявить устойчивые структурные ограничения и модели, которые существенно повлияли на характер и динамику российско-китайского взаимодействия в сибирском макрорегионе. Среди ключевых – инфраструктурное «буферное наследие», институциональная асимметрия между российскими и китайскими регионами и имиджевые установки, приводившие к недооценке потенциала Сибири как самостоятельного центра взаимодополняющего развития. В терминах предложенного выше «треугольника» безопасности, инфраструктуры и восприятия к началу 2010-х гг. на российско-китайском направлении во многом был нивелирован первый компонент. Пограничное урегулирование 1990–2000-х гг. снизило риск прямой конфронтации и создало политико-правовую основу для сотрудничества. Однако два других фактора – инфраструктурное развитие и изменение взаимных образов – заметно отставали. Именно это объясняет, почему при высоком уровне политического доверия и устойчивом росте товарооборота вклад Сибири и Дальнего Востока в российско-китайские связи оставался относительно скромным.

Рассмотренный опыт реализации инфраструктурных и энергетических проектов показывает, что «конкурентно-кооперационное присутствие» Японии и обеих Корей, как правило, не ослабляет, а усиливает переговорные позиции России, повышая ценность восточных маршрутов и ресурсной базы.

Сибирь вполне может закрепиться как один из ключевых узлов северо-восточноазиатской энергетической и логистической архитектуры, заметно увеличивая переговорный вес Москвы на азиатском направлении.

Недоиспользование потенциала Сибири связано не только с историческими паттернами взаимодействия, но и с целым набором объективных факторов: удалённостью от основных рынков сбыта, суровыми климатическими условиями, низкой плотностью населения и высокой удельной стоимостью инфраструктурных проектов. Однако их сочетание с перечисленными выше институциональными и имиджевыми ограничениями на протяжении длительного времени приводило к тому, что регион рассматривался преимущественно как сырьевая база, а не самостоятельный центр экономического роста и кооперации.

В условиях длительной конфронтации России с западными странами и углубляющегося российско-китайского сближения преодоление обозначенных исторических ограничений становится необходимым условием успешного позиционирования России в «поднимающейся Азии». Независимо от динамики конфликта вокруг Украины, долгосрочные тенденции указывают на возрастающее значение восточного вектора для российской внешней и региональной политики. Игнорирование роли Сибири как одного из ключевых пространств реализации этого потенциала создаёт серьёзный стратегический риск.

В данной работе использованы результаты проекта «Сибиризация России: “Поворот на Восток 2.0”», выполненного в рамках программы исследований факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ в 2025 году.

Автор: Илья Козылов, преподаватель, аспирант Департамента зарубежного регионоведения факультета мировой экономики и мировой политики Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»