Россия в глобальной политике

В 2026 г. ожидается проведение уже третьего российско-африканского саммита. Формат[1], объединяющий Россию, 54 страны Африки, Африканский союз и региональные интеграционные объединения, признан успешным. Пока удаётся сохранять регулярность, а также обеспечивать непрерывность коммуникации между саммитами.

Первая встреча состоялась в октябре 2019 г. и с тех пор российско-африканский диалог обогатился вспомогательными механизмами: готовится второе Совещание министров иностранных дел Россия – Африка, действуют или прорабатываются «отраслевые треки» по цифровизации, продовольственному суверенитету, энергетике, медицине. Качественно изменилась роль мероприятий «в верхах». Если в 2019 г. и 2023 г. саммиты рассматривались как катализатор двусторонних отношений (министерствам, ведомствам, бизнесу и обществу нужно было объяснить, зачем России нужна Африка), то мероприятие 2026 г. станет скорее отчётным: возможность поговорить об уже имеющемся потенциале и рисках.

Дискуссии о целях, задачах и стратегии России в Африке были популярны в научной и экспертной среде в 2018‒2021 годы. Тогда они отражали качественно иную внешнеполитическую реальность, сосредотачиваясь преимущественно на одном вопросе: в какой мере Африка может (и может ли) рассматриваться в качестве приоритетного направления внешней политики. Теме посвятили несколько докладов[2] и статей[3], одним из результатов стало принятие Плана действий Форума партнёрства Россия – Африка на саммите в 2023 г., который по задумке должен был стать «дорожной картой» сотрудничества на 2023–2026 годы. Отголоском тех дискуссий была и вышедшая в начале 2025 г. в журнале «Россия в глобальной политике» программная статья директора департамента внешнеполитического планирования МИД России Алексея Дробинина, в которой он констатировал заинтересованность России «во внутренней консолидации Африканской цивилизации, её процветании на суверенных началах»[4].

Изменения во внешнеполитическом окружении России, произошедшие с 2022 г., будто бы сделали дискуссии о перспективности Африки ненужными. Регион стал востребован по определению. Для органов государственной власти – новые иностранные партнёры и возможности; для бизнеса – рынки сбыта, направления для инвестиций, способ укрепить политический капитал, в некоторых случаях окно для обхода санкционных ограничений и вывода капитала. На уровне государства принимаются меры по усилению африканского направления, открываются посольства, создаются специализированные финансовые механизмы, межведомственные рабочие группы, экспертные советы, общественные и научно-исследовательские организации[5]. В стоимостном выражении растёт товарооборот – с 18 млрд долларов в 2021 г. до 28 млрд в 2024 году.

Ключевым достижением внешней политики за последние годы стала нейтрально-дружественная позиция, которую заняло большинство африканских стран по кризису на Украине, что выражается в поддержке на площадке ООН, регулярных двусторонних контактах на высшем и высоком уровне.

Для внешнеполитического позиционирования сформулировано несколько тем: «борьба с неоколониализмом» и «содействие укреплению суверенитета стран Африки». Витриной подхода стал рост российского военно-политического влияния в странах Сахаро-Сахельского региона (Мали, Нигер и Буркина-Фасо), где Россия частично заполнила вакуум, образовавшийся в результате сокращения присутствия Франции и других стран ЕС, а также США (в первую очередь военного – из региона выведено свыше пятнадцати тысяч военнослужащих стран НАТО), вызванного в том числе событиями на Ближнем Востоке, в Восточной Европе и АТР.

Казалось бы, дискуссии о российской политике в Африке можно закончить. Несмотря на присущее российской внешнеполитической культуре «избегание чёткой постановки целей, когда будущее представляется не вполне определённым»[6] и хронический дефицит ресурсов, Москва в Африке вошла в число влиятельных игроков (наряду с КНР, США, Индией, Турцией, ОАЭ, Японией, Республикой Корея и бывшими метрополиями), а негласная максима российской политики там «продавать побольше и замещать геополитических конкурентов, где открываются возможности» демонстрирует эффективность.

Однако остаются вопросы, как конвертировать политическое взаимопонимание в конкретные проекты и какие ресурсы готовы выделить государство и бизнес. Зачем России кого-то замещать, например, в Сахаро-Сахельском регионе? Одинаково ли понимают Россия и страны Африки термины «суверенитет» и «многополярный мир»? Хотя Россия достигла громких и заметных результатов, так и не создана ни среда, ни механизмы, способные гарантировать воспроизводимость успехов или хотя бы их долгосрочность. Парадокс в том, что даже реальный успех (почти всегда непрогнозируемый и неожиданный) – сам по себе признак хаоса, маскирующий системные уязвимости, поскольку создаёт иллюзию устойчивого и продуманного курса там, где он пока лишь вырабатывается.

Между старыми и новыми

Возвращение России в Африку во второй половине 2010-х гг. и его результативность нельзя отрывать от глобального контекста.

Во-первых, Россия приходила в Африку «вторым эшелоном», несколько позже Китая (начало 2000-х гг.) и Индии (конец 2000-х – начало 2010-х гг.), уже после того как мода на «возвращение в Африку» пошла на спад. Кризис на сырьевых рынках вызвал рецессию в большинстве ведущих региональных экономик, а риски сотрудничества с КНР и долговая зависимость стали очевидны большинству африканцев.

Во-вторых, объективно укреплялась роль Африки в мировых делах, росло потребление, независимость в принятии решений, африканские страны искали новых партнёров.

В-третьих, Запад в силу причин, которые для каждой страны были разными, взял курс на постепенное сокращение вовлечённости в дела континента. Россия воспринималась как альтернатива, сотрудничество с которой позволит диверсифицировать внешние партнёрства.

Москва привлекла внимание к своему возвращению и добилась определённых успехов, о которых сказано выше. В то же время интерес африканских стран переоценивать не стоит. Да, саммит в 2019 г. стал одним из рекордных по явке (более 40 глав государств) в сравнении с аналогичными мероприятиями КНР и США, но уже саммит 2023 г. и министерская конференция 2024 г. продемонстрировали куда более скромную явку: 20 глав государств и 36 министров иностранных дел соответственно.

При детальном рассмотрении многие из достижений – не признак системной работы, а результат стечения обстоятельств, тактического реагирования и внешнего «вакуума». Например, рост торговли основан на четырёх группах товаров (продовольствие, удобрения, топливо и вооружения) и связан не с системной работой российских экспортёров (например, инвестициями в товаропроводящую сеть, подготовку кадров и др.), а с колебаниями биржевых цен, переориентацией на новые рынки сбыта из-за санкций или краткосрочными закупочными кампаниями отдельных государств. Структура товарооборота остаётся уязвимой и неустойчивой, зависит от рыночной и политической конъюнктуры, а не от институциональных условий.

Частый аргумент в пользу успешности российской политики в Африке – поддержка в ООН. Однако, во-первых, большинство стран Африки склонны воздерживаться по вопросам, не касающимся их напрямую (за исключением отдельных чувствительных досье, например, ОМУ и Палестина)[7], а именно «воздержание» в Москве воспринимают как поддержку. Во-вторых, большинство «дружественных» (т.е. именно «за») африканских голосов приходятся на беднейшие страны, зависящие от внешней помощи. А вот декларирующие стратегическое партнёрство с Москвой государства, такие как Египет (член БРИКС) или Нигерия (страна-партнёр БРИКС), нередко голосуют против России по ключевым резолюциям.

Большинство новых важных партнёров России в Африке – страны, оказавшиеся в международной изоляции или переживающие внутренний кризис: ЦАР, Мали, Буркина-Фасо, Нигер и др. Они охотно принимают помощь (безвозмездную) и используют сотрудничество для укрепления внутри- и внешнеполитической легитимности.

Однако выгода остаётся односторонней – в большинстве случаев такое сотрудничество не сопровождается ни экономической отдачей, ни получением значительного российского влияния на субрегиональные процессы.

Наконец, демонстративная активность (форумы, визиты, заявления) не трансформируется пока в реальные проекты. Инвестиционные соглашения, анонсируемые в рамках саммитов, межправительственных комиссий и двусторонних встреч, почти не реализуются. С 2019 г. не появилось ни одного нового крупного инвестиционного проекта, а большинство предлагаемых зависят либо от политического лоббирования, либо от интересов отдельных групп влияния, а потому не выживают в рыночной среде. Характерный показатель качества большинства российских инвестиционных проектов в Африке: банки – ни российские, ни африканские, ни дружественных России стран – не дают на них денег не из-за санкционных ограничений, а из-за их непроработанности или нереализуемости. Это свидетельствует о низком качестве бизнес-планирования и ограниченных компетенциях отечественного бизнеса на африканских рынках. Основные потери несут не государственные компании, а частные («Русал», «Норникель», «Лукойл»).

Между меньшинством и большинством

При всех обязательных оговорках о едином пространстве коммуникаций, панафриканских институтах, общности исторического опыта и цивилизационной близости[8] Африка – неоднородный регион, состоящий из 54 государств, что требует распределения приоритетов. Сложно представить, чтобы Россия развивала отношения со странами Азии, Персидского залива или Закавказья «в целом» – общий трек может быть вспомогательным (например, по гуманитарной или образовательной линии), но не основным. По мере всё большего вовлечения России в африканские дела растёт число случаев, когда приходится вырабатывать позицию по кризисам, где сталкиваются интересы дружественных Москве стран. За последние годы это, например, конфликт между Эфиопией и Египтом из-за ГЭС «Возрождение», ДР Конго и Руандой в районе озера Киву, Алжиром и Мали из-за «туарегской проблемы». России приходится действовать реактивно и уступать инициативу конкурентам (например, в посредничестве).

Некорректным представляется и подход, постулирующий приоритетность одного региона над другим (Восточная Африка для России важнее Сахеля или наоборот). «Целостного региона», как и «целостного континента», нет. «Субрегиональные приоритеты» в подавляющем числе случаев обусловлены географическим фактором (Восточная Африка у КНР, Индии, Японии; Северная Африка у ЕС и Турции). Подход может быть не территориальным, а функциональным: у Москвы всюду схожий набор целей и задач – логистика, платёжная инфраструктура, расширение экспорта, импорт нужных для России товаров. Исходя из соответствия отдельных стран целям и задачам развития российской экономики и должна выстраиваться приоритетность взаимодействия с ними.

Кстати, говоря о поддержке «мирового большинства», Россия часто делает в Африке ставку на «меньшинство» – страны, малые по политическому влиянию и экономическому потенциалу.

Это чревато потерей ресурсов, времени и репутации, временами даже опаснее, чем отсутствие страновых приоритетов.

Внешнеполитическую линию продолжают и подходы при работе «на земле»: поддержка политических маргиналов, радикальных блогеров, общественных организаций и ассоциаций – отличительная черта российского подхода теперь и в Африке. Вероятно, это связано с тем, что на заре российского возвращения на континент в 2015–2018 гг. учитывался опыт взаимодействия со странами ЕС, где Москва тоже ориентировалась на маргинальные политические силы. Россия считает, что системным политическим силам в африканском политикуме она неинтересна и следует, как в Европе, искать «пророссийские силы». На такой запрос африканцы живо реагируют, пытаясь заручиться электоральной и военно-политической поддержкой. Опора на «пророссийские элиты» не дала необходимых результатов ни в Евросоюзе, ни в Соединённых Штатах. Не даст и в Африке, но причины прямо противоположны. Если в США и ЕС логика политического процесса требует от оппозиции (даже радикальной) в случае прихода к власти проводить куда более критический по отношению к России курс, то в Африке нет ни одной влиятельной политической силы, которая занимала бы антироссийскую позицию. Напротив, системные и устойчивые партии – «Чама ча мапиндузи» в Танзании, «Африканский национальный конгресс» в ЮАР, «СВАПО» в Намибии, «ЗАНУ-ПФ» в Зимбабве – обязаны своим долголетием именно сбалансированной «сетецентричной»[9] внешней коммуникации, в том числе и с Москвой. Даже прозападные страны и политические силы, склоняющиеся к проукраинской позиции, открыты к диалогу, балансируют проукраинские заявления приятной Москве риторикой, ориентируясь на настроения улицы и потенциальные экономические преимущества. Свидетельство этого – динамичный рост товарооборота с Марокко (около 2 млрд долларов в год) и Кенией (около 0,5 млрд долларов) и др. Показательно, что товарооборот с ЦАР составляет лишь 0,005 млрд долларов в год.

Пока же Москва будто поверила в западный и постсоветский пропагандистский миф об СССР в Африке как союзнике бедных режимов, погрязших в гражданских войнах и пытавшихся строить «социализм» на советские невозвратные кредиты. В действительности Советский Союз сотрудничал как с социалистически ориентированными (Ангола, Мозамбик, Эфиопия), так и с капиталистическими государствами (Нигерия, Марокко, Кот-д’Ивуар). Советская финансовая помощь в сравнении с западной была ограниченной и имела более строгие условия. В 1980-е гг. доля помощи стран СЭВ Африке составляла лишь около 3 процентов от мировых объёмов (для США – 23 процента, ФРГ – 10 процентов), а советские кредиты шли на закупку советского оборудования и строительство промышленных объектов советскими организациями, часть выплат осуществлялась поставками продукции этих предприятий. Такая политика вписывалась в более широкую систему экономической кооперации внутри соцлагеря: СССР укреплял промышленный потенциал африканских стран, обеспечивая себя необходимыми ресурсами[10].

Теперь же Россия нередко вовлекается в отношения с политически и экономически неустойчивыми государствами не потому, что целенаправленно их ищет, а потому что не склонна отказывать тем, кто сам проявляет интерес. В 2024–2025 гг. заметны и признаки переосмысления этой линии: смещение внимания с кризисных на более устойчивые страны (Танзания, Эфиопия), а также более взвешенный подход к региональным конфликтам (в т.ч. между Алжиром и Мали). Но до сих пор куда менее перспективным контрагентам нередко придаётся политический вес, несоразмерный их реальному потенциалу.

Такой подход некорректен в силу ряда причин.

Во-первых, такие государства не могут быть надёжными партнёрами: они живут в условиях перманентной нестабильности, не обладают устойчивыми институтами, а их курс определяется волей узкой прослойки руководителей, зачастую чужеродных системе, и управленцам среднего звена, что позволяет последним саботировать «революцию сверху». Россия оказывается донором легитимности: её поддержка используется для удержания власти и торга с другими игроками. Как следствие, любое изменение внутри этих режимов – от переворота до внутреннего раскола – нивелирует инвестиции и подрывает позиции Москвы.

Во-вторых, такие страны становятся ареной паразитарных практик. Отдельные бизнес-группы или лоббисты используют бренд России, чтобы получить доступ к активам, влиянию или контрактам, которые потом могут быть перепроданы уже «реальной» России – органам власти, госкомпаниям или другим структурам. Паразитарность начинается в момент поиска государственного ресурса для компенсации собственных неудач или монетизации искусственно созданных «успехов». Это создаёт искажённую картину: в публичном поле активность кажется высокой, но в реальности зачастую обслуживает узкие интересы и разрушает доверие к России как партнёру в принимающих странах.

В-третьих, такой подход противоречит модели «многополярного мира», одной из основ российского внешнеполитического курса. Многополярный мир предполагает рост влияния незападных центров силы: Абуджи, Аддис-Абебы, Алжира, Дакара, Додомы, Каира, Кигали, Киншасы, Претории и др. – в первую очередь в их же регионах, следовательно, вытеснения внешних сил оттуда же. Например, и Алжир, и Нигерия, и Сенегал поддержат сокращение французского влияния в Сахаро-Сахельском регионе, но только если это ведёт к увеличению их собственного влияния на региональные дела, а не России, Турции или ОАЭ.

Наконец, при выработке приоритетов необходимо исходить из долгосрочных интересов. История отношений с отдельными странами определяет степень сложности работы с ними. Так, отношения с Мали развиваются проще, чем с Нигером или Буркина-Фасо, во многом благодаря советскому заделу.

Десятилетний опыт показывает, что за всплеском политических контактов и анонсами совместных инициатив, которые обычно увенчивались проектом российской военной базы или АЭС, следовало охлаждение. Систематизация подобных усилий, большее огосударствление контактов не приведёт к переходу на качественно новый уровень. В долгосрочной перспективе выгодными (как политически, так и экономически) оказались отношения с политически и экономически устойчивыми региональными тяжеловесами, которые развивают отношения со всеми центрами силы и не всегда безоговорочно следуют российским интересам: Алжир, Египет, Марокко, Танзания, ЮАР.

Это требует готовности к жёсткой конкуренции: где есть платёжеспособный спрос и высокий уровень развития инфраструктуры, конкуренция острее, но и возможности шире.

Однако и на низкоконкурентных рынках российское предложение пока не становится более востребованным. Это значит, что ресурсы и внимание должны быть перераспределены в пользу направлений, где эффект масштаба способен оправдать усилия.

С другой стороны, критерий рентабельности не может быть единственным. Российская политика в Африке традиционно огосударствлена, и частный бизнес, особенно преуспевающий, часто избегает чрезмерной ассоциации с Россией. Следовательно, приоритетные направления должны строиться на логике, близкой к советской или китайской: льготное кредитование поставок и инвестиционных проектов, страхование рисков, использование взаимозачётов и долгосрочных контрактов по стратегически важным ресурсам.

Выработка приоритетов не должна отменять целостности политики. Важный элемент долгосрочных партнёрств – гибкий подход к «малым» странам. Их можно рассматривать как важных компаньонов после оценки их значимости для интересов развития России или при условии участия других контрагентов – как региональных, так и внерегиональных – готовых разделить риски и выступить соинвесторами. Такой механизм позволит минимизировать финансовую нагрузку и снизить вероятность неэффективных вложений, сохраняя присутствие и возможность реагировать на изменения ситуации.

Панафриканский трек может оставаться рамкой для более широких инициатив: гуманитарных, образовательных, культурных. Эти программы важны для формирования положительного образа и поддержки долгосрочных связей, но они не должны подменять выбор конкретных приоритетных стран. Конечная точка приложения усилий должна находиться на субрегиональном уровне, где Россия работала бы с отдельными государствами, способными стать якорными партнёрами, а не распылять ресурсы на весь континент.

Что может стать компонентами стратегии?

В основе любых страновых приоритетов должна лежать стратегия или хотя бы набор руководящих принципов. Под стратегией стоит понимать совокупность целей (чего именно государство хочет достичь), задач (какие действия необходимы), инструментов (какими средствами действовать), ресурсов (что реально доступно).

Например, Соединённые Штаты, несмотря на смену администраций, на протяжении четверти века сохраняли преемственность в ключевых блоках: здравоохранение (программа PEPFAR), торговое сотрудничество (программа торговых преференций AGOA), безопасность (с 2008 г. консолидирован под эгидой Африканского командования ВС США, AFRICOM), гуманитарная помощь, позднее, в 2013 г., отдельно была выделена энергетика (Power Africa). Разные администрации придавали инструментам разную тональность, но общая логика оставалась неизменной. Главное – она соответствовала целям и задачам развития американской экономики и обеспечения безопасности, сочетая поддержку торговли, инвестиций с гуманитарной компонентой. После прихода к власти Дональда Трампа подходы начали пересматривать, но ожидать стоит не отказа от наработанных форматов, а их перепрофилирования, например, в сторону большей поддержки американского экспорта, обеспечения цепочек поставок критических минералов и т.д.

У России таких институциональных механизмов нет, хотя всё заметнее формируется их фундамент: ежегодно предоставляется около пяти тысяч стипендий африканским студентам (сохраняется задел в сфере образования и подготовки кадров); осуществляются прямые гуманитарные поставки («гуманитарно значимый экспорт»[11]) зерна, удобрений и нефтепродуктов (что полезно в т.ч. для выстраивания логистических коридоров); существует программа трансфера компетенций в сфере цифровизации государственного управления (как основа отраслевого направления[12]). Однако всё это нуждается в развитии и оптимизации.

Наличие инструментов облегчает и предметное целеполагание, позволяет уйти от выхолощенных тезисов и общих пожеланий. К перспективным сферам сотрудничества относятся агросектор (семена, удобрения, машины, хранение); энергетика (малые ГЭС, строительство трубопроводов, энергетический инжиниринг); цифровизация и информационная безопасность; образование и подготовка кадров (увязанные с экономическими интересами). Под каждую должна быть создана линейка инструментов, включающая льготную (не только финансовую) поддержку, экспертизу проектов, трансфер компетенций (подготовка кадров в Африке, укрепление государственных институтов).

У России есть и особая статья экспорта в Африку – «инструменты суверенитета». Это конкретные меры, которые африканская страна может применить, чтобы укрепить позиции в переговорах со странами Запада или Востока.

Например, в сфере продовольствия – системы резервирования продуктов питания, внедрение цифровых решений для прогнозирования чрезвычайных климатических явлений, ГИС-системы и др., в сфере добычи полезных ископаемых – набор регуляторных и иных мер, содействующих развитию внутренних рынков, а не экспорту в АТР или Европу, в сфере цифровизации – требования по локализации данных, развитие оптоволоконной сети и спутниковой связи. «Инструменты суверенитета», таким образом, становятся продолжением «отраслевых приоритетов» и содействуют формированию комфортной для российских инвесторов и экспортёров среды.

Несмотря на различия в политических приоритетах и уровнях развития, для большинства африканских государств ключевой задачей остаётся привлечение капиталовложений. Россия, декларируя готовность содействовать укреплению суверенитета африканских стран и расширению взаимной торговли, пока не располагает сопоставимыми с конкурентами финансовыми возможностями для участия в инвестиционных процессах на континенте.

Ограниченность инвестиционного ресурса носит не объективный, а структурный характер. Потери российских активов в странах Европейского союза, оцениваемые примерно в 300 млрд долларов, значительные военные расходы, сохраняющийся экспортный профицит свидетельствуют о наличии ресурсов, которые в среднесрочной перспективе могли бы быть перераспределены на внешнеэкономическое развитие и при должной проработке принести доходы.

Без перехода от декларативных форм взаимодействия к институциональным механизмам экономического присутствия российская политика сохранит асимметричный и ограниченный характер, не обеспечивая системного влияния.

*  *  *

Развитие Африки похоже на течение реки: оно происходит независимо от внешнего вмешательства. Влияние отдельных игроков, включая Россию, часто преувеличивается – африканские страны движутся по своим экономическим, политическим и социальным траекториям исходя из внутренних факторов и региональной динамики. Африка сохранит дружелюбное отношение к России, если Москва не допустит серьёзных ошибок, которые разочаруют её партнёров и новое поколение африканских лидеров. Такой риск есть, особенно если чрезмерная амбициозность внешней политики не будет учитывать реальную экономическую и политическую ситуацию на местах.

Роль России должна быть скорее поддерживающей, чем директивной.

Не навязывая свои модели развития, она может выступать как «гипс»- фиксатор, который помогает Африке правильно залечить травмы исторических потрясений и поддерживать устойчивость институтов. Такая позиция позволяет оказывать реальную помощь в долгосрочной перспективе, формируя доверие и уважение к российскому присутствию. В результате к середине XXI века Африка будет воспринимать Россию как партнёра, который способствовал её развитию и укреплению независимости, аналогично тому, как на континенте до сих пор вспоминают о роли СССР.

Автор: Всеволод Свиридов, заместитель директора Центра изучения Африки Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»