18.02.2021
Пробуждение Азии || Руководство к действию
Мнения
Хотите знать больше о глобальной политике?
Подписывайтесь на нашу рассылку
Георгий Дерлугьян

Профессор социологии в Нью-Йоркском университете (Абу-Даби).

Руководство к действию || Расходящиеся круги мир-системного анализа

Журнал «Россия в глобальной политике» продолжает серию публикаций под рубрикой «Руководство к действию». В этой рубрике видные учёные-международники рассматривают текущие события с позиций одной из доминирующих школ международных отношений. У каждого своя линза и свой угол зрения. А нашим читателям мы предоставляем возможность выбирать, чья теория убедительнее интерпретирует события современной политики. В этот четверг у нас Георгий Дерлугьян и расходящиеся круги мир-системного анализа.

Идеологии ХХ века типично несли в названиях маскулинный суффикс -изм. Коммунизм на (вечно) догоняющей полупериферии; социал-реформизм в благополучном центре миросистемы; фашизм у страдающих комплексом расовой полноценности и реваншизмом; с 1950-х гг. недавние колонии обнаружили перспективы национального девелопментализма (привычного русского термина так и не придумано).

В 1990-е гг. мировое воображение захватили демократизация, либерализация, глобализация. Окончания вроде фемининные, мягкие. Почудилось даже, будто достигнут гегелевский конец-венец истории прогресса. Однако неолиберализм, последний великий -изм эпохи модерна, на деле оказался идеологией и практикой всё того же капитализма, достигшего подлинно глобального охвата и теперь потерявшего всякий страх перед толпами экспроприаторов.

Демократизацию подорвали два взаимосвязанные следствия неолиберализма. На рубеже ХХІ века они оказались разведены по разным полюсам многополярности, отчего единство системных причин обычно упускается. О первом последствии говорится много, даже слишком много в тональности скорее (само-) уничижительной. Речь о популизме, стремящемся заполнить гневными и мстительными эмоциями вакуум в центре как политического спектра, так и в центрах самой миросистемы. Развитые государства, прежде всего западные первопроходцы модерна, плюс почти было их догнавший восточноевропейский блок бывших соцстран, давно пережили свои грозные и славные эпохи индустриализации. Здесь уже завершился демографический переход от аграрного общества к чахлому постиндустриальному.

Неолиберальные бюджетно-финансовые приличия более не позволяли управляющим корпорациям и государствам поддерживать прежние уровни социального обеспечения и массовой занятости, восходившие ещё к мобилизациям мировых войн. Население утратило своё некогда колоссальное значение и в качестве патриотичных солдат-призывников, и квалифицированных индустриальных работников. Космополитичный по самой природе капитал, чуть что, отныне грозил национальным правительствам вывести производство в конкурентоспособную Азию, а прибыли – в безналоговые офшоры.

С чего бы теперь гражданам сохранять доверие к национальным политическим институтам и рулящим ими элитам? Ещё Алексис де Токвиль[1] заметил по поводу старорежимного дворянства, что привилегии элиты, переставшей исполнять свои обязанности, скоро делаются общественным раздражителем.

Во имя поддержания социального мира и потребительского спроса граждан оставалось посадить на хронический «вэлфер», всеобщее, якобы всё ещё высшее образование, раздать им кредитные карточки, игровые приставки и «Фейсбук», да возить (до пандемии) чартерами на дешёвые курорты, где «всё включено».

Философы провозгласили это состоянием постмодерна. На такую всё же не самую худшую жизнь правдами и неправдами сошлись-слетелись мигранты из несчастных зон мира, где государства и подавно рухнули. Под этим углом, кстати, хорошо видно, что Россия – страна европейская.

Однако в другом полушарии (и глобуса, и мозга) происходило нечто едва не противоположное. Почему-то внимание философов-постмодернистов (может, потому что в массе это французы и франкофилы?) не особенно привлекли процессы удивительной, если не сказать устрашающей гибридизации, творившейся тем временем в Азии. А ведь там коммунизм и национализм с различными местными особенностями не только не рухнули, но, напротив, стали главной надеждой глобального капитализма и магнитом для инвесторов. Молодое громадное население в этой зоне мира остаётся в целом непритязательно, да ещё и, в отличие от стран Африки и Латинской Америки, с глубокими традициями социального подчинения и ремесленно-базарной предприимчивости («азиатскими ценностями»). Благодаря транспортной революции современных контейнерных перевозок это создало предпосылки для гигантского роста сборочных производств. Рост ВВП по достижении определенных значений должен был обернуться либеральной демократизацией, как некогда в Японии и Южной Корее. Но далее что-то пошло не так.

Япония и её бывшие владения после 1945 г. оказалась не просто под американской оккупацией. Оккупация стала столь щедрой из-за идеологического накала и геополитики холодной войны. Фронты сдерживания коммунизма на востоке Азии и в Европе требовалось подкреплять экономическими и политическими чудесами. Помимо военного «зонтика» Америка предложила здесь мощнейшее экономическое преимущество – доступ на свой необъятный потребительский рынок. Так возникли антикоммунистические государства-витрины в Западной Германии и Южной Корее с экспортно ориентированными экономиками. На Ближнем Востоке успешным примером антикоммунизма и контрнационализма в пику арабскому мог стать Израиль – одно из самых националистических и девелопменталистских государств современного мира, на этапе своего зарождения превосходившее по внутренней социалистической организации даже сам СССР. Кстати, потому Мексике и Филиппинам, несмотря на их историческую близость к США, мало что светило. Слишком свои, слишком обычные для Третьего мира. Вдобавок, исторической возможностью ещё надо было воспользоваться. Иначе – провалы «марионеточного» Южного Вьетнама, Пакистана, шахского Ирана, Ирака, Афганистана. Разные контексты, разные конфигурации местных элит – и совсем другие результаты американского протектората.

Однако со временем возникли примеры третьего рода – те, кто смогли воспользоваться мировой конъюнктурой, но избежали прямой зависимости от США. Впереди, конечно, по-прежнему организационно коммунистический и в душе конфуцианский Китай. Это также Индия, имеющая свою цивилизационную гордость, и эксцентричный Иран, выпавший из глобализации после свержения шахского режима. Арабское единство ещё по результатам Первой мировой и сделки Сайкса – Пико подрывалось разобщённостью между военно-президентскими республиками (Египет, Сирия, Ирак) и нефтяными монархиями Залива. Саддам Хуссейн выступил было арабским Бисмарком, катастрофически неудачно. Однако арабский потенциал в новом поколении реализует Абу Даби, берущий за образец не столько Запад, сколько Сингапур и тот же Израиль. Помимо Китая, в данном ряду пока крупнейшего успеха добилась Турция, где ещё с 1980-х во власть проникают исламисты-рыночники совершенно нового поколения, чьим выразителем и вождем стал Реджеп Тайип Эрдоган.

Возникает целый куст тем для отдельного анализа. Какую роль играют география, историческая память и внутренние цивилизационные особенности пробудившейся Азии? Как растущие азиатские тяжеловесы адаптируют современные технологии к своим традициям? Чем могут быть чреваты их вековые разломы соперничества между собой и – в ряде случаев – с Россией? Не стоит ли российской дипломатии тактично напомнить некогда громадное значение примера Ленина для Сунь Ят-сена, Хо Ши Мина, Ганди, Ататюрка?

Но нам для начала хватит всего одной ленинской мысли, чтобы задуматься над перспективами нынешней глобализации и многополярности. Речь об империализме.

Возвращение Азии на свои исконные позиции в центре мировой экономики повышает степень конкуренции на рынках. Сегодня это уже слишком очевидно.

Более того, с середины ХХ века идёт выравнивание военных потенциалов Востока и Запада. «Убийственно эффективное изобретение крестьянского сына Калашникова», как восхищённо выразился британский историк Эрик Хобсбаум, сыграло некогда революционную роль в антиколониальном перевороте. Теперь происходит распространение уже практически всей номенклатуры новейших вооружений, от всё более доступных БПЛА до баллистических ракет и систем спутникового наведения. Всерьёз встает вопрос, насколько применимы танки и прочие основы тяжёлой мощи ХХ столетия? Повышается или, наоборот, снижается порог для боевого применения новейших средств? И это ещё не всё. Какие перспективы открывает электронная слежка во внутриполитическом контроле или в международном промышленном шпионаже?

Что, кроме былой идеологической самоуверенности Запада, доказывает мирные перспективы глобального и многополярного капитализма? Слишком многое сегодня перекликается с сюжетами рубежа ХІХ и ХХ веков. Тогда – грандиозные планы железных дорог из Берлина в Багдад и от Каира до Кейптауна. Сегодня – новейшие Шёлковые пути и перспективы навигации в Ледовитом океане. Тогда – Фашодский инцидент, заход канонерки «Пантера» в Агадир, выстрел в Сараево. Сегодня, быть может, что-то в Южно-Китайском море, Йемене или в Карабахе.

Пробуждение Азии оправдало давний прогноз Ленина лишь отчасти. Главной логикой миросистемы сегодня остается капитализм, пусть и со всяческими местными особенностями. Революционные сдвиги происходят, но лишь в геополитике и в мировом распределении индустриальной и военной мощи. Так не идёт ли Восток путём, ранее пройденным Западом? Станет ли империализм высшей стадией азиатского капитализма? Вопрос, боюсь, уже не риторический.

Надо решительно размежеваться? || Руководство к действию
Александр Соловьёв
Продолжаем серию публикаций под рубрикой «Руководство к действию». В этой рубрике видные учёные-международники рассматривают текущие события с позиций одной из доминирующих школ международных отношений. У каждого свой угол зрения. А нашим читателям мы предоставляем возможность выбирать, чья теория убедительнее. Сегодня – для гурманов: Александр Соловьёв в «Зеркальной комнате конструктивизма».
Подробнее
Сноски

[1] Алексис де Токвиль (1805–1859) – французский политический деятель, лидер консервативной Партии порядка, министр иностранных дел Франции (1849).

Нажмите, чтобы узнать больше