Россия в глобальной политике

15 июня 2026 г. Постоянная палата третейского суда (здесь и далее – ППТС) в Гааге огласила окончательное решение по длившемуся десять лет арбитражному разбирательству между Российской Федерацией и Украиной о правах прибрежного государства в Керченском проливе, Азовском море и водах Чёрного моря вокруг Крыма. 

В российском МИДе по этому поводу заявили:«Дело, имеющее крупное геополитическое, международно-правовое и историческое измерение, завершилось убедительной победой Российской Федерации. Многочисленные требования Украины, обвинившей Россию в нарушении десятков статей Конвенции ООН по морскому праву, отвергнуты. Потерпели крах усилия Киева оспорить суверенитет Российской Федерации над Крымским полуостровом и прилегающими к нему морскими пространствами… Это решение арбитража – чувствительное поражение Украины и Запада в развязанной ими «юридической войне» против России»[1].

Позволим себе напомнить некоторые важные детали этого разбирательства и проанализировать основные моменты Решения международного Арбитража.

Выдвинутые обвинения

16 сентября 2016 г. Украина инициировала арбитражный процесс на основании положений Конвенции ООН по морскому праву 1982 г. (далее – Конвенция 1982 г.) в рамках Постоянной Палаты третейского Суда в Гааге (ППТС). Обвинения в адрес Российской Федерации, в частности, касались: несогласованного строительства Керченского моста с требованием «модифицировать центральный пролёт Керченского моста таким образом, чтобы обеспечить достаточную высоту для восстановления прохода более крупных судов, которые исторически проходили через пролив»; незаконного приостановления права мирного прохода иностранных военных кораблей через акваторию 12-мильного территориального моря; незаконных остановок и проверок судов под украинскими и иными флагами в акватории Азовского моря. Украина также требовала вернуть ей как право собственности, так и сами буровые установки Таврида и Сиваш. Отдельным аспектом иска служили обвинения в несоответствующей защите морской среды, разливе нефти и несообщении об этом всем государствам, находящимся в зоне риска. За эти «нарушения» Украина требовала «принять репарационные и компенсационные меры, направленные на восстановление морской среды Черноморского бассейна максимально близко к состоянию, существовавшему до реализации строительных проектов…».

Вопросы юрисдикции

На начальном этапе, до рассмотрения дела по существу, Российская Федерация поставила вопрос, что Арбитраж не обладает соответствующей юрисдикцией^[2] в данном споре, так как в его рамках затрагивается вопрос о суверенитете над Крымом, и он фактически являлся основным, а не вспомогательным. Украина, в свою очередь, заявляла, что этот вопрос является лишь вспомогательным, так как не существует спора с Россией о территориальном суверенитете над Крымом, а значит юрисдикция по рассмотрению иска имеется.

По этому вопросу Арбитраж пришёл к достаточно «изощрённому» выводу о том, что он действительно не правомочен рассматривать вопросы, которые прямо или косвенно касаются вопроса о суверенитете любой из Сторон над Крымом, на чём настаивала Российская Федерация.

По этому вопросу Арбитраж пришел к достаточно «изощренному» выводу о том, что он, действительно, не правомочен рассматривать вопросы, которые прямо или косвенно касаются вопроса о суверенитете любой из Сторон над Крымом, на чём настаивала Российская Федерация. Но оставил за собой право рассмотреть вопросы, для решения которых не требуется определить, кто в данном случае является «прибрежным государством».^[3]

Российская Федерация также указывала, что применимый в отношении акватории Азовского моря и Керченского пролива статус внутренних исторических (т.е. находящихся под полным государственным суверенитетом Украины и России ранее, а сейчас – исключительно Российской Федерации) вод аналогично лишает Арбитраж юрисдикции, так как положения ст. 298 Конвенции 1982 г. позволяют исключить споры, связанные с «историческими заливами и правооснованиями», из-под юрисдикции международных судебных инстанций. Более того, Россия указывала, что правовой режим «внутренних вод» является фактическим пробелом в рамках Конвенции 1982 г., значит сам украинский иск не может касаться нарушений конвенционных норм и положений.

Однако, Арбитраж отклонил возражения Российской Федерации^[4], посчитав, что даже если режим внутренних вод не урегулирован в Конвенции столь же подробно, как режим территориального моря, это не означает, что спор о навигации или иных действиях в таких водах не может быть спором о толковании или применении Конвенции^[5].

Украинская сторона изначально настаивала, что для признания внутренними водами заливов, окружённых несколькими государствами, необходимо выполнение трёх условий: размер залива слишком мал для формирования исключительной экономической зоны (ИЭЗ) или открытого моря;  осуществление суверенитета в таких заливах не нарушает законных интересов третьих государств; все прибрежные Государства явно согласились на присвоение статуса внутренних вод. Россия изначально была категорически не согласна с данной позицией в силу того, что Украина не только не предоставила доказательств, что указанные критерии являются общепризнанными нормами международного права^[6], но даже если они и существуют, то не имеют юридического значения для данного арбитражного разбирательства^[7].

В отношении Азовского моря Российская Федерация также указывала на факт «коренного изменения обстоятельств», а именно: присоединение вследствие референдума Донецкой Народной Республики, Луганской Народной Республики, Запорожской области и Херсонской области привели к изменению ситуации здесь – Украина полностью перестала быть приазовским государством. Однако этот аргумент России также был отклонен Арбитражем, посчитавшим, что юрисдикция определяется по фактам и правовому состоянию на момент возбуждения дела, а последующие изменения не могут ретроспективно уничтожить уже возникшую юрисдикцию^[8].

Аналогичная ссылка на положения ст. 298 Конвенции 1982 г. использовалась Российской Федерацией в отношении споров, касающихся «военной деятельности». Мы, в частности, указывали, что, с точки зрения самой Украины, многие действия Российской Федерации характеризуются именно как «военные», в частности это касается обвинений в присвоении с помощью «физической силы» газовых месторождений и промысловых участков, якобы принадлежащих Украине; предполагаемого незаконного вмешательства в отношении судов под украинским флагом и стационарных платформ «со стороны вооружённых сотрудников ФСБ России»; предполагаемого захвата и оккупации российскими вооружёнными силами украинских морских платформ; предполагаемого воспрепятствования проходу через Керченский пролив, «что, по-видимому, означает, что это было сделано ею с применением силы»; предполагаемого вмешательства российских вооружённых сил в попытки Украины защитить археологические и исторические объекты в её морских районах.

Арбитраж установил, что для квалификации тех или иных действий, как «военные действия» в смысле статьи 298, пункта 1, подпункта (b) Конвенции 1982 г., не обязательно, чтобы они осуществлялись военными кораблями и летательными аппаратами; такие действия могут в равной степени выполняться государственными судами и аппаратами, используемыми на некоммерческой службе^[9]. Однако Арбитраж посчитал, что само по себе присутствие или участие военных судов в достаточной мере не служит основанием для применения исключения о военных действиях^[10]. Арбитраж отметил, что не существует единообразной государственной практики относительно охвата действий, которые следует рассматривать, как выполняемые «военными» кораблями, аппаратами и персоналом: силы, которые некоторые государства рассматривают как гражданские или правоохранительные, другие обозначают как военные, а многие государства используют военные силы для невоенных функций, таких как помощь при стихийных бедствиях или восстановление общественного порядка^[11].

В части утверждения Украины, что Россия исключила её из доступа к нефтегазовым месторождениям и промысловым участкам посредством «физической силы», Арбитраж указал, что предполагаемое применение физической силы недостаточно для вывода о военном характере действия: правоохранительные силы одинаково имеют право применять физическую силу без того, чтобы их действия считались военными; в спорных морских районах Россия предоставила лицензии на добычу углеводородов гражданским коммерческим компаниям и регулирует эксплуатацию промысловых ресурсов в рамках гражданской правовой системы, а предполагаемая сила, по всей видимости, была направлена на поддержание гражданских действий, таких как эксплуатация углеводородов и промыслов^[12].

В части утверждения о незаконном вмешательстве в отношении судов под украинским флагом и стационарных платформ, Арбитраж отметил, что, хотя Россия ссылается на участие военных судов, аппаратов и персонала, сами действия не могут быть объективно классифицированы как военные: задержание и последующее освобождение после уплаты штрафа капитана гражданского судна надлежащим образом классифицируется как правоохранительное действие, а стоянка на охране и наблюдение за работами на нефтяных платформах не являются внутренне военными действиями и часто выполняются частными силами безопасности; предполагаемое притеснение украинских судов состояло главным образом в опасном приближении, неспособности установить радио-коммуникацию и нарушении правил безопасного судоходства, и факт того, что некоторые украинские суда, судоходство которых было затруднено, принадлежали военно-морским силам Украины, не делает спор касающимся военных действий^[13].

Что касается подводного культурного наследия, то Арбитраж посчитал, что проведение археологических экспедиций российскими вооружёнными силами, по крайней мере в некоторых случаях – во взаимодействии с гражданскими лицами, – не позволяет ему прийти к выводу, что спор между Сторонами по этому вопросу касается военных действий^[14].

Соответственно, Арбитраж не счел эти^[15], как и предшествующие, возражения Российской Федерации обоснованными, что на определенном этапе могло быть расценено как убедительное желание всеми возможными средствами занять позицию украинской стороны.

Исход дела

В связи с вышесказанным, оглашенное 15 июня 2026 г. итоговое арбитражное решение по существу стало для многих российских экспертов приятной неожиданностью. В нём Арбитраж принял требования Украины лишь в той части, которая касалась исключительно вопросов, связанных с проблематикой защиты морской среды в ходе осуществления тех или иных работ[16].

Так, Россия, по мнению Арбитража, проводила оценки воздействия недостаточно тщательно, не собрала надлежащую базовую экологическую информацию и не выполнила требование сообщать результаты таких оценок. Арбитраж при этом отметил, что обязанность сотрудничать в замкнутых или полузамкнутых морях (к коим полностью относится, как Азовское, так и Чёрное моря – Авт.) является не факультативной, а частью общего режима добросовестного поведения государств^[17]. России, однако, не было предписано как-либо возместить причиненный ущерб.

По ряду других «экологических» требований ППТС не поддержала позицию Украины. В частности, отсутствие формальной предварительной оценки воздействия на морскую среду в ходе прокладки подводного оптоволоконного кабеля признано нежелательным, но не нарушающим положения ст. 206 Конвенции 1982 года. По инциденту с разливом нефти у Севастополя Арбитраж также установил, что масштаб инцидента не достиг уровня, который активировал бы соответствующие обязанности по статьям 198, 199, 204 и 205.

В части подводного культурного наследия Арбитраж признал свою юрисдикцию, но отклонил требования Украины по существу, так как Конвенция о подводном культурном наследии и соответствующие правила не «встраиваются» автоматически в Конвенцию 1982 г. как применимое право, а могут лишь помогать в толковании статьи 303^[18].

Для Российской Федерации принципиально важное значение имел целый ряд претензий Украины, которые были полностью отклонены ППТС.

Во-первых, Арбитраж признал, что Керченский пролив не может квалифицироваться как пролив, используемый для международного судоходства в смысле статьи 37 Конвенции, поскольку не соединяет одну часть открытого моря или исключительной экономической зоны с другой частью открытого моря или исключительной экономической зоны^[19].

Все попытки Украины по интернационализации Керченского пролива с целью применения к нему права транзитного прохода, действующего в равной степени в отношении любых торговых судов и военных кораблей, не имеют никаких правовых оснований.

Все попытки Украины по его интернационализации с целью применения к нему права транзитного прохода, действующего в равной степени в отношении любых торговых судов и военных кораблей, не имеют никаких правовых оснований.

Отдельно подчёркнуто, что Украина могла бы апеллировать к нарушениям со стороны Российской Федерации положений Договора 2003 г. о сотрудничестве в использовании Азовского моря и Керченского пролива^[20], но она этого не сделала, ссылаясь лишь на нарушение Конвенции 1982 года. Напомним, что сама Украина в одностороннем порядке вышла из этого Договора еще 24 февраля 2023 г., хотя в его тексте нет положений о его денонсации. Такой шаг, бесспорно, представляет собой нарушение Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г., а именно статьи 56, которая гласит следующее: Договор, который не содержит положений о его прекращении и который не предусматривает денонсации или выхода из него, не подлежит денонсации и выход из него не допускается.

Во-вторых, рассматривая вопрос о правовом статусе Азовского моря и Керченского пролива после распада СССР, Арбитраж пришел к выводу, что их правовой статус как внутренних вод полностью сохранился. Такой вывод был сделан ППТС на основе анализа, как действующих норм Конвенции 1982 г., так и российско-украинского Договора 2003 г., а также самого поведения сторон по отношению друг к другу и к третьим государствам в этих водах после 1991 года. Соответственно, полностью поддержана изначальная позиция Российской Федерации в отношении правового статуса этих акваторий, что само по себе должно привести к окончанию зарубежных политико-правовых спекуляций по этому вопросу.

В-третьих, признание правового статуса Азовского моря и Керченского пролива в качестве внутренних вод привело и к другим позитивным для Российской Федерации последствиям. Так, Арбитраж именно по этой причине отклонил все претензии Украины, которые касались препятствованию судоходству в Азовском море, заявив, что он должен «воздержаться от рассмотрения вопроса о том, нарушили ли остановки и проверки Российской Федерацией в Азовском море судов под украинским флагом, а также судов под флагами третьих государств, следующих в и из украинских портов, навигационный режим по Договору о сотрудничестве в использовании Азовского моря и Керченского пролива»[21].

Это решение непосредственно касается всех обвинений с украинской стороны относительно того, что строительство Керченского моста значительно осложнило судоходство и навигацию в спорной акватории, а Российской Федерации необходимо «устранить» данные препятствия судоходству и навигации, а также предоставить гарантии неповторения соответствующих нарушений Конвенции^[22]. Фактически, как отмечал российский МИД, это было «абсурдное и циничное требование Украины о демонтаже Крымского моста»[23]. Арбитраж же посчитал нормы и положения Конвенции 1982 г. не применимы к Керченскому проливу, который не является международным с правом транзитного прохода (см. выше)^[24], режим судоходства здесь основан на положениях российско-украинского Договора 2003 года. Однако, так как украинская сторона не ссылалась на нарушения по Договору 2003 г., обращение Арбитража к этому документу было бы превышением его полномочий^[25]. Соответственно, все претензии Украины были отклонены. 

В-четвёртых, Третейский суд пришел к выводу, что закрытие Российской Федерацией южного входа в Керченский пролив в Чёрном море на период около шести месяцев – с апреля 2021 г. по конец октября 2021 г. – не представляет собой нарушение пункта 3 статьи 25 Конвенции 1982 г., поскольку соблюдены условия для приостановления мирного прохода в отношении иностранных судов. Для нас важно в данном случае то, что ППТС избегая обращения к проблематике «суверенитета» не стал оценивать, чьё это территориальное море – России или Украины, а значит косвенно признал распространение российского суверенитета на эту морскую зону (напомним, – акватория внутренних вод и территориального моря являются частью «территории» прибрежного государства – Авт.). 

В-пятых, Арбитраж признал, что по обвинению о захвате буровых установок Таврида и Сиваш у него нет юрисдикции, поскольку вопрос перехода права собственности не подпадает под действие Конвенции 1982 года. Однако требование о перерегистрации установок он принял к рассмотрению, так как оно связано не с правом собственности и не требует решения вопроса о суверенитете над Крымом. По существу же ППТС решила, что статья 91 Конвенции не запрещает повторную регистрацию судна в реестре другого государства^[26], в связи с чем утверждение Украины о нарушении этой статьи Россией было отклонено.

Основные итоги

В целом, международное правосудие в данном случае доказало свою неангажированность. Попытки украинской стороны, если не де-юре, то де-факто оспорить государственную принадлежность Крымского полуострова не увенчались успехом. Украина, в частности, пыталась доказать, что в соответствии с правовым принципом «land dominates the sea», именно она обладает суверенитетом над Крымом, а значит имеет соответствующие права и полномочия во всех прилегающих к полуострову морских зонах суверенитета, суверенных прав и юрисдикции, предписанных Конвенцией 1982 г., а Россия, соответственно, «нарушает» именно её права. Неслучайно, даже авторитетные зарубежные эксперты отмечали тот факт, что данный спор является «условным» (“conditional”) в силу того, что краеугольным камнем выступает вопрос суверенитета над Крымом, то есть его суть можно свести к формулировке: если Украина обладает суверенитетом над Крымом, то Россия нарушила Конвенцию 1982 г.; если, с другой стороны, Россия обладает суверенитетом над Крымом, то Россия не нарушала Конвенцию^[27].

Отрадно, что здравый смысл всё-таки восторжествовал. Однако данное Решение не стоит воспринимать исключительно как окончательное правовое признание вхождение Крыма в состав Российской Федерации, скорее здесь сыграли свою роль иные правовые обстоятельства.

Отрадно, что здравый смысл всё-таки восторжествовал. Однако данное Решение не стоит воспринимать исключительно как окончательное правовое признание вхождение Крыма в состав Российской Федерации, скорее здесь сыграли свою роль иные правовые обстоятельства.

Дело в том, что международное право в сфере прав человека содержит норму, обязывающую государство обеспечивать гражданские, политические, социальные, экономические и культурные права населению, находящемуся под его юрисдикцией, которая либо распространяется на территории этого государства, либо осуществляется вследствие наличия эффективного контроля над населением (выделено мною – Авт.)^[28]. Замечание общего порядка №31 также подтверждает обязанность государств обеспечивать права лицам, находящимся под юрисдикцией этого государства (территория или эффективный контроль)^[29]. Оно же указывает, что по смыслу ст. 26 Венской конвенции о праве международных договоров государства должны выполнять это обязательство добросовестно. Хотя в международном праве нет чёткого ответа, что именно подразумевается под «добросовестным» поведением в отношении исполнения обязательств, ст. 2 Международного пакта о гражданских и политических правах, как указано в замечании общего порядка, требует от стран-участниц принимать законодательные, судебные, административные, образовательные и другие подходящие меры с целью выполнения своих обязательств.^[30] В «мягком» праве также есть положения рекомендательного характера по выполнению государствами своих обязательстве в праве прав человека^[31].

Что всё это означает на практике? Ровно то, что даже в условиях непризнания со стороны целого ряда государств законности крымского референдума и вхождения полуострова в состав Российской Федерации, последняя обязана выполнять свои международно-правовые обязательства. Так, например, Россия, установив коммуникацию между материковой частью и Крымским полуостровом, и построив Крымский мост, стремилась именно к добросовестному выполнению своих обязательств по обеспечению прав человека в отношении населения Крымского полуострова. С этой точки зрения, все требования украинской стороны о демонтаже моста можно рассматривать, как угрозу правам населения на данной территории.

Очевидно, что судьи ППТС прекрасно понимали: поддержка тех или иных требований Украины может привести к новым дискуссиям и спорам по толкованию и применению тех или иных международно-правовых норм, что в любом случае выльется в утверждение, что Российская Федерация при любых обстоятельствах (признание/непризнание) имеет право заботится о благополучии крымского населения, обеспечивать его безопасность, и её было бы принципиально некорректно лишить этой обязанности, особенно в условиях украинской блокады Крыма!

Автор: Дарья Сергеева, младший научный сотрудник Группы исследований политики США и Канады в Мировом океане Центра североамериканских исследований Национального исследовательского Института мировой экономики и международных отношений им. Е.М. Примакова РАН.