Мэттью Олфорд – преподаватель Университета Бат (Британия), автор работ «Реальная сила: голливудское кино и превосходство Америки» (Real Power: Hollywood Cinema and American Supremacy, 2010, 2023) и «Кино национальной безопасности» (National Security Cinema, 2017, 2021) в соавторстве с Томом Секером. На основе исследований снял документальный фильм «Театры военных действий» (Theaters of War, 2022) (совместно с Томом Секером, Себастьяном Кемпфом и режиссёром Роджером Шталем).
Ульяна Артамонова: Вы занимаетесь исследованием пропаганды и её взаимосвязи с индустрией развлечений на протяжении двадцати лет. При этом основной фокус ваших исследований направлен всё-таки на американский кинематограф как инструмент пропаганды. Расскажите, как вы пришли к теме пропаганды в целом и почему выбрали именно такую научную специализацию?
Мэттью Олфорд: В бакалавриате я изучал историю и политологию. В какой-то момент я осознал, что мои взгляды часто были сформированы под влиянием индустрии развлечений в том, что касалось эмоциональной составляющей. Поэтому степень магистра я решил получать уже по специальности, связанной с кино и телевидением. Меня увлекали такие вещи, как британский мини-сериал «Карточный домик» (1990), фильм «Джон Ф. Кеннеди. Выстрелы в Далласе» Оливера Стоуна (1991) и телесериал «Секретные материалы». Всё это позволило мне сформировать весьма определённое представление о том, как устроена реальность. Я начал переписываться с легендарным американским учёным Ноамом Хомским, а позже столкнулся с ним и его коллегой-экономистом Эдвардом Херманом на конференции в Канаде. Они были авторами книги «Производство согласия»[1]. Это классическое исследование 1980-х гг., в котором впервые была представлена их теория – «модель пропаганды». Эта работа описывала «фильтры», определяющие содержание материала (новостей и т.п.) в СМИ демократических обществ (в частности, доходы от рекламы, корпоративные структуры и влияние правительства), которые приводят к «промыванию мозгов в условиях свободы» в Америке. Они оба были милыми, но очень традиционными пожилыми людьми, и стало очевидно, что они почти не знакомы ни с какими развлекательными медиа. Например, Ноам не ходил в кино с 1954 года. Это ирония судьбы, ведь он стал иконой поп-культуры – Rage Against The Machine (знаменитая фанк-рок-группа) даже приглашала его в свой гастрольный тур в 1990-х годах[2]. Херман и Хомский ясно дали понять, что никогда не станут применять свою модель пропаганды к Голливуду. Поэтому я решил сделать это сам.
Ульяна Артамонова: У термина «пропаганда» в современном мире в большинстве случаев присутствует негативная коннотация, да и в целом учёные, журналисты, политики вкладывают в это слово разные смыслы. Лично я бы сказала, что пропаганда подразумевает намеренное влияние на мнения и убеждения людей в политических целях. А как лично вы определяете «пропаганду»? И как вы соотносите этот термин с понятиями «публичная дипломатия» и «мягкая сила», которые пришли в науку о международных отношениях значительно позже, хотя тоже подразумевают определённое воздействие на мнение и сознание индивидов?
Мэттью Олфорд: Я не согласен, думаю, что все люди обычно подразумевают схожие вещи, говоря о пропаганде. Этот термин, по сути, означает именно то, о чём вы сказали. Гораздо более остро люди расходятся во мнениях, к каким реальным ситуациям это действительно применимо. Так, Россия обвиняет Запад в пропаганде, мы обвиняем Россию, и обе стороны возмущены навешиванием ярлыков.
Есть и другие аспекты этого определения, подробно изложенные в работе Гарта Джоуэта и Виктории О’Доннелл «Пропаганда и убеждение»[3]. Они касаются того, должна ли пропаганда быть непременно систематической, вводящей в заблуждение, связанной с политикой и так далее.
Хомский говорил, что не мог слушать речи Мартина Лютера Кинга, потому что, хотя и разделял его взгляды, не выносил воинственного тона. Хомского прямо передёргивает, когда он видит примитивные лозунги на плакатах протестующих, для него это пропаганда. Согласимся ли мы, что записи выступлений Мартина Лютера Кинга или плакат с призывом перекрыть финансирование полиции – пропаганда? Исходя из более широкого определения, мы должны согласиться. Может ли реклама частной компании, например Boeing Aerospace, квалифицироваться как пропаганда? А как насчёт рекламы шоколада? Или пистолетов? Должна ли пропаганда исходить от властных структур, таких как правительства? Или как относиться к правительствам, которые вам не нравятся? Журналист-расследователь Джон Пилджер говорил, что наиболее распространённой формой пропаганды является «пропаганда путём умалчивания» – когда ключевые, изобличающие факты в повествовании опускаются[4]. Но ведь это можно списать и на невежество, лень или разницу во мнениях? В 1930-е гг. президент Франклин Рузвельт потратил значительные средства на пропаганду «Нового курса» и поддержку бедных в сельских районах Америки – это было, безусловно, благое дело, но оно плохо сочетаемо с обычно негативной коннотацией понятия «пропаганда». Примечательно, что бывший глава МИ-6, отрицая, что спецслужба занимается какой-либо формой обмана, противопоставил действия Великобритании и России. «Мы не лжём, – утверждал он. – Мы операционализируем правду. В этом и заключается разница».
Здесь особенно полезным определением может оказаться менее известный термин «чёрная пропаганда» (скрытый или фальсифицированный источник), обычно используемый разведслужбами. Классический пример для учебника (хотя такового и не существует[5]) – случай, когда королевская семья Кувейта заплатила пиар-агентству за работу с пятнадцатилетней девушкой, чтобы та солгала в Конгрессе США перед решающим голосованием по военным действиям, будто она видела, как иракские солдаты выбрасывали младенцев из инкубаторов на пол. «Чёрная пропаганда» – более удачный термин, поскольку означает нечто гораздо более конкретное, систематическое и преднамеренно лживое.
Что касается публичной дипломатии – это ведь всё, что дипломат делает публично, так что тут достаточно размыто. А «мягкая сила» – скорее выявление того, какое влияние на систему оказывают нематериальные факторы, а не танки и деньги. Она также включает в себя непреднамеренное культурное влияние, например поп-культуру, и намеренные посылы. Таким образом, это не совсем синоним вашего «намеренного влияния на восприятие людей в политических целях», по сути, это его искажение. Неудивительно, ведь термин ввёл профессор Джозеф Най – советник президентов Клинтона и Обамы, выступавший за ребрендинг американской империи.
Ульяна Артамонова: С кого из исследователей вы брали пример, когда начинали разрабатывать тему пропаганды в индустрии развлечений? Какие теоретические труды вы считаете основополагающими в сфере исследований пропаганды?
Мэттью Олфорд: Когда я только начинал исследования на рубеже веков, таких работ практически не было. Примерно в то время Фрэнсис Стонор Сондерс нашла анонимные письма сотрудника ЦРУ, которые указывали на некоторое вмешательство в работу Голливуда в послевоенный период, а также на тайное финансирование журналов, конференций и деятелей искусств в Европе[6]. Её исследование привлекло внимание, но оно не выявило систематического влияния на кино и телевидение. Меня в эту область привлекло несколько книг по киноведению, в частности, «Camera Politica: политика и идеология в современном голливудском кино» Майкла Райана и Дуга Келлнера[7] и «Видения империи: политические образы в современных американских фильмах» Стивена Принса[8]. Эти исследователи анализируют фильмы как тексты, подобно тому, как студент-литературовед анализирует роман. Было интересно увидеть, как, по их мнению, массовая культура отражает общество в целом, хотя и в «странных зеркалах», по словам Бертольта Брехта. Например, Сьюзан Джеффордс утверждала, что экранная мода на «крепкие тела» в эпоху холодной войны 1980-х гг. закончилась с наступлением мира[9], поэтому и боевики с Арнольдом Шварценеггером уступили место комедиям 1990-х гг. с ним же, таким как «Детсадовский полицейский» и «Близнецы». Эти книги были настолько увлекательными, что я, помню, запихивал их в рюкзак, отправляясь в долгое путешествие по Камбодже и Таиланду.
Однако в итоге я обнаружил, что чрезмерная сфокусированность на текстовом прочтении фильмов ограничивала. Только через призму политической экономии Хомского я смог изучить не то, как культурная продукция просто отражала нравы, царившие на тот момент в обществе, а то, как элиты формировали развлекательный дискурс в политических целях. Я был знаком и с фундаментальными текстами, такими как «Пропаганда: формирование установок человека» Жака Эллюля[10], но к тому времени они были уже слишком далеки от мира кино и модели Хермана–Хомского.
Говоря о том, с кого мне хотелось брать пример, стоит признать, что академическое сообщество меня не особо вдохновляло. Мне было всего восемнадцать, когда я прочитал книгу «Горячая точка: Третья мировая война» никому не известного профсоюзного деятеля Эндрю Мюррея[11]. В 1996 г., на пике мира, процветания и однополярной американской империи, Мюррей предсказал упадок США и разрастающийся глобальный конфликт, подобный Первой мировой войне. На первой странице он предрёк будущую войну из-за Украины. Хотя на протяжении тридцати лет было легко преувеличить возможности и последствия полномасштабной Третьей мировой войны, по сути, Мюррей был прав, намного опередив тенденции, а все остальные ошибались. Поворот 1990-х гг. к конструктивизму в международных отношениях означал, что нормы и дискурс начали признавать в этой дисциплине, но они оставались подходом меньшинства. Медиаисследования практически не были интегрированы. Даже Джон Миршаймер, которого критиковали за книгу «Трагедия политики великих держав»[12], а гораздо позже чествовали как провидца, написал её пять лет спустя, в 2001 году. К тому времени для меня и Мюррея, а также, конечно, Хомского и его сторонников, всё это уже было само собой разумеющимся.
Ульяна Артамонова: Насколько я понимаю, связь американской киноиндустрии с правительственными (силовыми) структурами с точки зрения целенаправленного влияния на общественное мнение – это достаточно узкое поле исследований. Вы, Триша Дженкис и ваши соавторы – Том Секер, Роджер Стол[13] – вот, кажется, и все учёные, чьи труды сфокусированы именно на подобной тематике. Как вы считаете, это направление недооценено и недоизучено или, напротив, нет нужды в большем количестве исследований о взаимосвязи американской индустрии развлечений с механизмами пропаганды?
Мэттью Олфорд: Наша область исследований, безусловно, долгое время оставалась без должного внимания: один-единственный придворный историк, Лоуренс Суид[14], на протяжении сорока лет фактически монополизировал доступ ко всем государственным архивам. Я бы сказал, что наша небольшая команда с большим опозданием привела эту область в нормальное состояние – по крайней мере теперь мы понимаем её общие очертания.
Дальнейшие исследования необходимы. Мой аспирант Тарик Ата занимается аналогичным проектом, посвящённым британскому кино и телевидению. В британском контексте сложнее получить данные об изменениях сценариев, однако ему всё же удалось показать, что военные структуры контролируют производство сотен аудиовизуальных продуктов.
Нам также коллективно необходимо узнать больше о том, каким образом тысячи конкретных американских фильмов были отклонены или переписаны на уровне сценариев по требованию ЦРУ и военных, хотя доступ к неизученным оставшимся материалам, вероятно, будет ещё более затруднён. Кроме того, требуется статистическая работа, которая позволила бы дать более точное обобщение уже имеющихся у нас данных. Роджер Стал и Себастьян Кампф[15] играли ведущую роль в этом направлении, однако, к сожалению, привлечённый ими статистик скончался.
Существуют и смежные области, которые время от времени пересекаются с этой темой. Так, Ник Тёрс написал важную книгу с подзаголовком «Как военные вторгаются в нашу повседневную жизнь»[16], однако, как вы справедливо заметили, число исследователей, сосредоточенных именно на связке индустрии развлечений и пропаганды, по-прежнему остаётся крайне небольшим. Отдельно стоит упомянуть доцента Саймона Уилметтса[17], автора одной из ранних работ по истории ЦРУ в Голливуде, однако мы с Томом Секкером показали, что его исследование носит значительно смягчённый характер – так же, как и работа Фрэнсис Стонор Сондерс, которая лишь намекнула на связи Голливуда с военными и разведывательными структурами.
Ульяна Артамонова: Какая наиболее ранняя работа на соответствующую тему вам встречалась в ходе ваших собственных изысканий? Релевантны ли в принципе, на ваш взгляд, исследования середины XX века, в частности, о роли Голливуда в продвижении американских национальных интересов или ценностей на сегодняшний день?
Мэттью Олфорд: Ваш вопрос подразумевает, что современная реальность, скорее всего, настолько изменилась, что полагаться на старые исследования невозможно. Я не принимаю такую постановку вопроса, потому что всё не так уж сложно. По сути, изучение пропаганды – это изучение манипуляции нарративами, практики, которая появилась гораздо раньше прошлого столетия. Уже в III тысячелетии до н. э. в Древнем Ираке аккадский царь Нарам-Син изображал себя богом на известняковой Стеле победы, возвышаясь над поверженными врагами. Такие памятники, как Эпос о Гильгамеше, закрепляли образ героического царства и особых отношений правителя с богами. Спустя столетия Никколо Макиавелли усовершенствовал и кодифицировал инструментализацию языка в целях воздействия в трактате Государь (1532) – за девяносто лет до того, как само понятие «пропаганда» стало использоваться в политическом контексте.
Да, современный контекст и лексикон облегчают понимание. Например, концепция «постановки повестки» появилась лишь в 1968 г., но, опять же, влиятельные люди занимались подобным с самого начала цивилизации. Эдвард Бернейс писал о том же ещё в 1923 году[18]. Конечно, невозможно понять современные медиа, не разобравшись, как алгоритмы искажают потребление информации. Но если бы вы спросили Бернейса об алгоритмах в 1920-е гг., он был бы в полном замешательстве.
Термин «пропаганда» возник в католической церкви в 1622 г. в словосочетании propaganda fide («распространение веры»), отсылая к латинскому propagare, которое означало «черенковать, разводить новые побеги». Таким образом, это важное слово формально пришло к нам из языка садоводства. Вскоре оно стало более широко употребляться в религиозном и политическом смысле. В XIX веке итальянский националист Джузеппе Мадзини популяризировал выражение «пропаганда делом» для описания вдохновляющих политических действий, призванных разжечь массовые движения.
В научных работах первые примеры использования этого термина появились после Первой мировой войны. Уолтер Липпман в книге «Общественное мнение»[19] выдвинул идею, что СМИ и элиты «производят согласие». Он называл пропагандой ситуацию, когда «группа людей, которые способны препятствовать независимому доступу к событию, организуют подачу новостей о нём в соответствии со своими целями». Книга Гарольда Лассуэлла «Техника пропаганды в мировой войне»[20] часто упоминается в качестве первого научного анализа пропаганды как системного инструмента. Лассуэлл определяет пропаганду как «управление коллективными установками посредством манипулирования значимыми символами». Эдвард Бернейс открыто применил идеи своего дяди Зигмунда Фрейда в работах «Кристаллизация общественного мнения» и «Пропаганда»[21]. Бернейс считал, что обществом можно манипулировать, апеллируя к неосознанным желаниям и иррациональным порывам, а не с помощью рациональных аргументов.
Различие между формами пропаганды закрепилось в военных и разведывательных кругах во время Второй мировой благодаря Управлению военной информации США и британскому Комитету политической войны. Белая пропаганда исходит из установленного источника и в целом точна, но продвигает определённую повестку (очевидный пример – Би-би-си). В случае серой пропаганды источник неясен или скрыт; контент может сочетать правду и ложь (например, листовки или радиопередачи без указания источника). Чёрная пропаганда – ложный источник и ложный контент, предназначенный для введения в заблуждение и искажения информации. Именно это, на мой взгляд, является более узким и удовлетворительным определением пропаганды. Об этих терминах впервые чётко говорится в работе Пола Лайнбарджера «Психологическая война»[22].
Ульяна Артамонова: Ваши книги «Власть киноленты: голливудский кинематограф и американское превосходство» и «Кино национальной безопасности» насыщены фактологическими деталями, касающимися процесса кинопроизводства и тех способов, с помощью которых в него оказываются вовлечены американские силовые структуры. Легко ли было собирать материал?
Мэттью Олфорд: «Кино национальной безопасности» во многом построено на материалах, полученных с помощью официальных запросов в рамках Закона о свободе информации, которые я периодически подавал, но в основном это делал мой соавтор Том Секер, который вместе с Роджером Сталом в итоге стал ведущим экспертом по отношениям между правительством США и Голливудом. Сайт Тома[23] остаётся главным архивом материалов. Фильм «Театры войны», созданный под руководством Роджера, вероятно, является самым наглядным и легко воспринимаемым изложением наших исследований – при этом в нём использовано множество новых документов и интервью, найденных им лично. Это не умаляет моей роли, но я сосредоточился на других проектах, особенно после эскалации российско-украинского конфликта в 2022 г. и обострения в секторе Газа в 2023 году.
Да, данные было получить крайне трудно. Историк, который собирал документы и был единственным, кто писал на эту тему, Лоуренс Суид, отказался подвергать сомнению «легитимность отношений военных с киноиндустрией». Он держал свои материалы под замком в якобы публичной библиотеке (Джорджтаунский университет) в Вашингтоне, получив их от представителя Пентагона по связям с индустрией развлечений Фила Струба. Суид позиционировал себя как объективного исследователя, но Роджер и Том позже выяснили, что он как минимум дважды был нанят министерством обороны. В 2015 г. Струб отфутболил меня, заявив, что в министерстве обороны есть лишь «неполная» база данных. Но тут он совершил ошибку: Том запросил эту базу данных, и когда она прибыла, мы были поражены, увидев, насколько наглядно в ней был представлен полный масштаб влияния Пентагона на индустрию развлечений. Это побудило нас сделать ещё десятки запросов в рамках Закона о свободе информации.
В 2018 г. Джорджтаунский университет также предоставил мне доступ к публичной коллекции Суида из 13 коробок в основном со старыми сценариями и безобидными служебными записками. Мне удалось доказать активное участие Пентагона в долгоиграющем сериале «Золотые крылья Пенсаколы». Кроме того, там были документы о поддержке Пентагоном эпизода ситкома «Большой ремонт». Но, помимо этого, ничего нового мы не нашли. Честно говоря, после стольких лет я был рад хоть чему-то. Но после смерти Суида в 2019 г. Роджер, наконец, смог увидеть более обширную частную коллекцию – 19 коробок с документами по известным фильмам XX в., которые, как мы знали, получили государственную поддержку.
В итоге все эти отказы и бюрократические препоны помогли нам понять и наглядно показать, что эта история выходит далеко за рамки простого вмешательства государства в сценарии – она касается также политэкономии журналистики, индустрии развлечений и самой академической среды.
Ульяна Артамонова: Вернёмся к исследованию пропаганды не только в рамках кинематографа. Как вы оцениваете её роль в современном мире? На ваш взгляд, вопрос пропаганды в области международных отношений в век цифровизации, интернета, «фейковых новостей» стоит острее, чем было в XX веке, с которым мы привыкли чаще всего ассоциировать термин «пропаганда»?
Мэттью Олфорд: Снова хочу отметить, что такая постановка вопроса излишне усложняет ситуацию. Если бы я спросил вас, было ли больше лжи во времена холодной войны, чем в эпоху Возрождения, вы бы, вероятно, сочли вопрос невозможным для ответа – потому что это невозможно измерить и вопрос теряет смысл. Да, люди ассоциируют XX век с классической пропагандой, но это не столь важно.
Это одна из фундаментальных причин, по которой возникает столько разногласий. В любой социальной группе – будь то Россия, Великобритания или культурное движение – всегда найдутся и люди, преследующие отвратительные цели, и их оппоненты, желающие преувеличить эту отвратительность. На социологическом уровне крайне сложно объективно определить, какая группа более склонна к негативному поведению, поэтому часто приходится строить догадки, опираться на несовершенную статистику и предрассудки.
Возросла ли роль пропаганды в наше время? Так ведь и ложь НСДАП, должно быть, казалась в своё время чертовски важной. Она могла даже погрузить всю планету в пучину фашистского тоталитаризма. Но влияние пропаганды сегодня может иметь столь же серьёзные материальные последствия – например, привести к применению ядерного оружия или к технологически усиленному авторитаризму.
Конечно, в эпоху интернета инструменты изменились, но, думаю, мы всё это знаем. Алгоритмы загоняют всех в «пузыри», поэтому становится ещё труднее налаживать связи через политические разногласия. С помощью скрытого «теневого» блокирования устраняются отдельные голоса, и инакомыслие подавляется. И сам интернет способен превратиться в машину массовой слежки, если на то будет политическая воля. Израиль счёл возможным уничтожить или нанести увечья более чем трём тысячам человек в Ливане, взорвав их медиаустройства. Если уж пытаться найти хоть что-то положительное в пропаганде Третьего рейха, можно отметить одно: их фильмы не разносили людей на куски.
Ульяна Артамонова: Как вы считаете, исследование пропаганды с теоретической точки зрения, приложение соответствующих моделей на конкретные кейсы (кино, пресса и др.) позволяют специалистам в области политических исследований и международных отношений лучше понимать и эффективнее анализировать актуальные процессы, происходящие в мировой политике?
Мэттью Олфорд: Думаю, да, но они нечасто этим занимаются. Эксперты и журналисты склонны относиться к представителям силовых и разведывательных структур с большим почтением. Они часто забывают, что у этих людей могут быть вполне конкретные причины, чтобы лгать и вводить в заблуждение. И они забывают о существовании систематической, скоординированной лжи, в которую вовлечено много людей ради достижения определённых политических целей.
К примеру, взгляните на цифры жертв войны в Газе: если заниженные оценки Израиля верны, его ответ на события 7 октября даже мне может показаться разумным и точечным. Но я считаю, что они лгут и прекрасно осознают, что лгут. Я полагаю, речь идёт о сотнях тысяч жертв, что указывает на преднамеренную попытку искоренить государство. К безопасности это имеет мало отношения и куда больше похоже на преступление на почве ненависти библейского масштаба. При этом затем утверждается, что палестинцы якобы инсценируют свои страдания, используя «изощрённые» методы чёрной пропаганды, которые пренебрежительно называют «Палливудом» или «Газавудом».
Ульяна Артамонова: Как преподаватель факультета политологии, языков и международных исследований в Университете Бата вы читаете курс «Конфликт и медиа». С какого ракурса в нём рассматривается пропаганда? Является ли ваш предмет обязательным? Если да, то для студентов каких программ? И входят ли в эти программы другие предметы схожей направленности?
Мэттью Олфорд: «Конфликт и СМИ» – факультативный модуль бакалавриата, который обычно выбирают студенты, специализирующиеся на политологии, международных отношениях или экономике. До недавнего времени его предлагали на последнем курсе обучения, но сейчас я адаптирую программу для студентов второго года. Специальной подготовки для участия не требуется – я исхожу из принципа, что большинство дисциплин в гуманитарных и социальных науках можно преподавать без наличия у студентов предварительных знаний – хотя и полезно, если они уже знакомы с терминологией международных отношений и имеют некоторые примеры в голове. На занятиях я даю студентам свободу самим определять, что считать пропагандой. Я предлагаю задаться вопросом: когда «несовпадение мнений» в международных отношениях превращается в «информационную войну»? Как отличить пропаганду от стратегической коммуникации, публичной дипломатии или простого убеждения? Курс не навязывает моральных рамок, но предполагает, что все государства в той или иной степени занимаются пропагандой. Студентам предлагается оценить, насколько это обоснованно или пагубно в каждом случае. Моя роль – предоставить инструменты и примеры. Я не притворяюсь экспертом по всем регионам или военной стратегии, скорее выступаю как медиатеоретик, пытающийся разглядеть суть сложных ситуаций сквозь туман современной войны.
Что касается академической среды в целом, лишь в 1990-е гг. с большим опозданием в международных отношениях произошёл поворот к конструктивизму, и только после этого таким вещам, как СМИ и нарративы, стали уделять больше внимания. В следующем году я буду читать курс по политике и поп-культуре, но у меня никогда не было возможности вести курс по пропаганде, если бы я сам его не разрабатывал.
Ульяна Артамонова: Насколько популярны дисциплины, связанные с изучением пропаганды, в британской академической среде? Есть ли университеты с подразделениями соответствующей тематики, подобные американским Центру публичной дипломатии в Школе коммуникаций и журналистики Анненберга при Университете Южной Калифорнии или Центру публичной дипломатии имени Эдварда Марроу при Школе права и дипломатии Флетчера?
Мэттью Олфорд: В Шотландии есть Glasgow Media Group[24], работающая с 1970-х гг., и это просто потрясающая организация. В остальном британская академическая среда предпочитает пропаганде более безопасные термины или эвфемизмы – «медийное влияние», «стратегическая коммуникация», «нарративные рамки», особенно в отношении западных демократий. В результате даже там, где исследования пересекаются с изучением пропаганды, они рассредоточены по таким дисциплинам, как медиаисследования, изучение безопасности или политическая коммуникация, вместо привязки к единой области.
Одно крыло пропаганды – прозападное, поддерживающее истеблишмент, другое – антизападное, и поэтому нас всех постоянно вынуждают занимать противоположные позиции по различным вопросам – войнам, вакцинам, климату и т.д. Я считаю пропаганду полезной областью исследования, но выступаю и за эпистемическую скромность в её изучении. Даже там, где пропаганда преподаётся, её часто рассматривают сугубо в историческом контексте (нацистская Германия, Советский Союз). Современная структурная критика, особенно направленная против «нашей» стороны, остаётся редкой и в целом нежелательной.
Ульяна Артамонова: Часто ли студенты выбирают темы, связанные с пропагандой, для эссе, дипломных работ? И является ли это направление популярным среди аспирантов, занятых подготовкой диссертации? Изменилась ли ситуация относительно того периода, когда вы сами учились?
Мэттью Олфорд: Я бы не сказал, что произошёл какой-то значительный сдвиг. Студенты с давних пор склонны увлекаться пропагандой – отчасти по той причине, что обман по своей природе драматичен, отчасти – потому что он имеет столь значительные последствия. Но формального выделения «исследований пропаганды» в отдельную дисциплину пока так и не произошло. Херман и Хомский намекали на это, предсказывая, что их собственная модель будет маргинализирована в академической среде. Так и произошло, особенно в США, где работы Хомского часто воспринимаются как слишком обобщающие, недостаточно теоретические и неприятно радикальные. Изменился лишь характер интереса студентов. События в Газе действительно побудили молодых людей к осознанию опасности обмана, а у предыдущего поколения последствия атак 11 сентября 2001 г. вызвали взрывной рост популярности самого Хомского.
Ульяна Артамонова: Что вы можете сказать о британском академическом сообществе по вашему профилю исследований? Насколько это востребованное направление у «мозговых центров», университетов, госструктур? Существуют ли специализированные научные журналы или регулярные рубрики на подобную тему в научных журналах более широкого профиля? Условно говоря, куда может пойти работать британский выпускник университета, которому интересны механизмы пропаганды?
Мэттью Олфорд: Вы шутите? Я бы удивился, если бы какой-нибудь британский правительственный департамент, аналитический центр или ведущий университет действительно стал искать кого-то, кто знаком с моделью анализа пропаганды Хермана и Хомского. Возможно, МИ-5 или МИ-6 заинтересовались бы, но они больше ориентируются на психометрические тесты при наборе сотрудников. Я подавал заявку в 22 года, но что-то помешало мне довести процесс до конца, возможно, я был тогда слишком сосредоточен на университетской жизни. Существует так называемая «благотворительная организация» – Институт государственного управления[25], работающий в здании старой викторианской мельницы в Файфе, Шотландия. По сути, это финансируемая министерством обороны антироссийская дезинформационная группа, которая также активно боролась с лидерством Джереми Корбина в Лейбористской партии. Но зачем им нанимать человека, изучавшего пропаганду? Пирс Робинсон и его коллеги создали Propaganda in Focus[26], одно из немногих изданий, открыто посвящённых серьёзным исследованиям пропаганды. В 2025 г. Эмма Брайант опубликовала работу «Столетие исследований пропаганды: от пера и меча до смартфона-шпиона» в журнале Critical Studies in Media Communication[27]. Профессор Дэвид Миллер провёл серьёзную работу в рамках проекта Spinwatch и рабочей группы по Сирии, пропаганде и СМИ[28]. Тем не менее область остаётся фрагментированной, нет даже базового согласия по основным принципам. Сама Брайант стала ключевой фигурой в скандальном эпизоде – консультируя журналиста Пола Мэйсона, который взаимодействовал с высокопоставленным сотрудником разведки, о том, как нейтрализовать критиков вроде Миллера и The Grayzone[29].
Для выпускников университетов перспективы зависят от того, с какой стороны пропаганды они хотят работать. Если они заинтересованы в её разработке, любая академическая степень обеспечит им место в сфере PR, политических коммуникаций или в спецслужбах. Если же они всерьёз захотят её разоблачать, то, скорее всего, окажутся, мягко говоря… уволенными, психологически травмированными, запертыми в каком‑нибудь посольстве или оклеветанными на первой полосе The Times[30].
Авторы:
Мэттью Олфорд, преподаватель Университета Бат (Британия), автор работ «Реальная сила: голливудское кино и превосходство Америки» (Real Power: Hollywood Cinema and American Supremacy, 2010, 2023) и «Кино национальной безопасности» (National Security Cinema, 2017, 2021) в соавторстве с Томом Секером. На основе исследований снял документальный фильм «Театры военных действий» (Theaters of War, 2022) (совместно с Томом Секером, Себастьяном Кемпфом и режиссёром Роджером Шталем)
Ульяна Артамонова, кандидат политических наук, научный сотрудник Центра североамериканских исследований Национального исследовательского Института мировой экономики и международных отношений имени Е.М. Примакова РАН
[1] Herman E.S., Chomsky N. Manufacturing Consent: The Political Economy of the Mass Media. New York: Pantheon Books, 1988. 412 p.
[2] Stohl B.B. Chomsky and Me: A Memoir. N.Y., L.: OR Books, LLC, 2023. 320 p.
[3] Jowett G., O’Donnell V. Propaganda and Persuasion. Thousand Oaks, CA: Sage, 2006. 462 p.
[4] Pilger J. Silencing the Lambs. How Propaganda Works // Johnpilger.com. 08.09.2022. URL: https://johnpilger.com/2022/09/08/silencing-the-lambs-how-propaganda-works/ (дата обращения: 15.12.2025).
[5] Auerbach J., Castronovo R. (Eds.), The Oxford Handbook of Propaganda Studies. N.Y.: Oxford University Press, USA, 2013. 468 p.
[6] Saunders F.S. The Cultural Cold War: The CIA and the World of Arts and Letters. N.Y.: The New Press, 2001. 528 p.
[7] Ryan M., Kellner D. Camera Politica: The Politics and Ideology of Contemporary Hollywood Film. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1988. 328 p.
[8] Prince S. Visions of Empire: Political Imagery in Contemporary American Film. N.Y.: Bloomsbury Academic, 1992. 232 p.
[9] Jeffords S. Hard Bodies: Hollywood Masculinity in the Reagan Era. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1994. 212 p.
[10] Ellul J. Propaganda: The Formation of Men’s Attitudes. N.Y.: Vintage Books, 1973. 320 p.
[11] Murray A. Flashpoint: World War III. L.: Pluto Press, 1997. 198 p.
[12] Mearsheimer J.J. The Tragedy of Great Power Politics. N.Y.: Norton, 2001. 555 p.
[13] Stahl, R. 2009. Militainment, Inc.: War, Media, and Popular Culture (1st ed.). Routledge. 224 p.; Jenkins, T., Secker T. 2022. Superheroes, Movies, and the State: How the U.S. Government Shapes Cinematic Universes. University Press of Kansas. 336 p.
[14] Lawrence H. Suid Collection // Georgetown University Archival Resources. URL: https://findingaids.library.georgetown.edu/repositories/15/resources/12337/inventory (дата обращения: 15.12.2025).
[15] Kaempf S. A Relationship of Mutual Exploitation: The Evolving Ties between the Pentagon, Hollywood, and the Commercial Gaming Sector // Social Identities. 2019. Vol. 25. No. 4. P. 542–558.
[16] Turse N. The Complex: How the Military Invades Our Everyday Lives. N.Y.: Metropolitan Books, 2008. 308 p.
[17] Willmetts S. In Secrecy’s Shadow: The OSS and CIA in Hollywood Cinema 1941–1979. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2016. 320 p.
[18] Bernays E.L. Crystallizing Public Opinion. N.Y.: Boni and Liveright, 1923. 216 p.
[19] Lippmann W. Public Opinion. N.Y.: Harcourt, Brace and Co, 1922. 272 p.
[20] Lasswell H.D. Propaganda Technique in the World War. L.: Kegan Paul, Trench, Trubner & Company, Limited, 1927. 233 p.
[21] Bernays E.L. Propaganda. N.Y.: Horace Liveright, 1928. 159 p.
[22] Linebarger P.M.A. Psychological Warfare. Washington, DC: Infantry Journal Press, 1948. 259 p.
[23] Spy Culture // Spy Culture. URL: http://spyculture.com/ (дата обращения: 15.12.2025).
[24] Glasgow Media Group – группа исследователей, образованная при Университете Глазго в 1974 г., которая первой провела анализ телевизионных новостей.
[25] Признан нежелательной организацией в России.
[26] Propaganda in Focus предоставляет площадку для экспертных мнений и анализа пропаганды и её последствий, способствуя обсуждению более демократических и прогрессивных форм организованной убеждающей коммуникации и цензурированной научной деятельности. См.: Propaganda in Focus // Propaganda in Focus. URL: https://propagandainfocus.com/about/ (дата обращения: 15.12.2025).
[27] Briant E.L., Jones M.O. A Century of Propaganda Studies: From Pen and Sword to Surveillant Smartphone // Critical Studies in Media Communication. 2025. Vol. 42. No. 1. P. 64–68.
[28] Рабочая группа по Сирии, пропаганде и СМИ (The Working Group on Syria, Propaganda and Media, SPM) – это группа учёных и активистов, заявленной целью которой является изучение пропагандистских и информационных операций, связанных с гражданской войной в Сирии.
[29] Klarenberg K., Miller D. British Security State Collaborator Paul Mason’s War on “Rogue Academics” Exposed // The Grayzone. 21.06.2022. URL: https://thegrayzone.com/2022/06/21/british-security-state-collaborator-paul-masons-war-on-rogue-academics-exposed/ (дата обращения: 15.12.2025).
[30] М. Олфорд делает отсылку к судьбе Дж. Ассанжа.
