Конец романтизма в американской внешней политике

5 ноября 2012

Сумантра Майтра – индийский журналист, в настоящее время аспирант факультета международных отношений в новозеландском университете Отаго. Сфера интересов – «возрождение России».

 

Резюме: Америка возвращается к своим реалистичным основаниям и корням.

В последние два десятилетия после окончания холодной войны для внешней политики США, как при либералах, так и при неоконсерваторах, характерно агрессивное продвижение демократии во всем мире, а также экспорт либеральных ценностей. Однако постепенно подобного рода внешнеполитический романтизм тускнеет и отходит на задний план по мере того, как Америка возвращается к своим реалистичным основаниям и корням. В данном очерке мы попытаемся проанализировать это филиграное смещение акцентов, имеющее, впрочем, далеко идущие последствия, и понять их причины.

Тектонический сдвиг в американской внешней политике особенно заметен в последние два года. Триумфальное шествие идеализма, который с конца 1980-х гг. вытеснил реализм в качестве господствующей парадигмы или вектора современных международных отношений, медленно затухает. Но мы не видим и возрождения реализма или изоляционизма, не говоря уже о каких-либо иных традициях в международных отношениях, которые могут исчерпывающе объяснить происходящее. Многочисленные дебаты до сих пор не привели к определенности относительно того, как идеализм утверждался в качестве принципа американской внешней политики, который я называю романтизмом. Причины неспособности реалистов предвидеть изменения в мире в конце 1980-х гг. хорошо известны. Несколько видных ученых в целом связали эти изменения с глобализацией и указали на неспособность реалистов принимать во внимание подлинные причины мировых потрясений, приведших к появлению многочисленных и одинаково могущественных игроков, не уступающих по своему влиянию суверенным национальным государствам. Никто не предполагал, что эти новые субъекты мировой политики так быстро обретут силу и влияние во всем мире.

Часто приходится слышать, что гласность и перестройка Михаила Горбачёва знаменовала начало конца холодной войны. В то же время Бранденбургскую речь Рейгана 1987 г., как правило, связывают с переходом от конфронтационного балансирования на грани войны и оборонительной разрядки во внешней политике (в лучшем случае) к абсолютистской риторике «свободы», широкому и всеобъемлющему понятию либеральной демократии или романтизму во внешней политике.

В течение последующих двух десятилетий внешняя политика крупных западных держав отличалась двумя разнонаправленными подходами, ни один из которых нельзя четко определить, как либерализм или реализм. Например, окончание холодной войны и большая часть 1990-х отмечены колоссальным оптимизмом – верой в неизбежность торжества западной системы ценностей и либерального демократического управления в качестве единственно возможного пути в будущее, в многосторонний мир, а также убежденностью в правильности формирующейся теории гуманитарной интервенции. Все почувствовали благотворное влияние глобализации, в частности быстрое сокращение государственных силовых структур. Однако после серии самых дерзких терактов за всю историю человечества в начале первого десятилетия нового века этот достаточно поверхностный оптимизм был поколеблен. Принцип многосторонних отношений постепенно оказался отброшен, в американский политический процесс вернулся принцип унилатерализма и традиционный скепсис в отношении ООН.

Правда, в отличие от периода по окончании холодной войны внутри западной коалиции на этот раз наметились серьезные разногласия. Темные стороны глобализации, появление негосударственных игроков, группы лоббирования, а также настойчивые, но неудачные попытки предать забвению концепцию столкновения цивилизаций – все больше стали предопределять поведение США на мировой арене. Вера в превосходство западной системы ценностей, капитализма и либеральной демократии, а также ее неизбежное выживание в качестве мейнстрима мировой политики была поколеблена, но не выброшена на свалку. Она по-прежнему не оставляла сомнений в качестве главной, хотя и не обязательно неизбежной цели, чем-то таким, за что следует бороться, чтобы избежать риска столкновения цивилизаций и не сделать ее жертвой этого столкновения. Риторика по большому счету осталась неизменной, и продвижение демократии все еще считалось единственно возможным чудодейственным решением всех мировых проблем. Однако все десятилетие стало демонстрацией ограниченных возможностей подобного рода решений, а туманная и неопределенная идея глобальной «войны с террором» была взята на вооружение разными игроками на планете, которые под этим знаменем пытались осуществить собственные планы и цели.

В этой связи интересно отметить неявное пересечение идеологии либеральной интервенции с идеологией неоконсерватизма в американской политической риторике. За последние два десятилетия в мире произошли многочисленные изменения; единственное, что сохранялось, так это романтизированное представление о пропаганде либеральных демократических ценностей в качестве главного решения. Неизменной оставалась риторика о призвании Америки «нести свободу» угнетенным массам, чтобы таким образом решить вопрос с множеством действующих лиц на мировой сцене и проблем, которые они порождают. От идеологии мира в стане демократий до идеи роста свободного рынка риторика не менялась.

Сотрясения начали ощущаться в 2008 г. в силу внезапных, быстрых и радикальных перемен. Экономический кризис, вылившийся в массовые, беспрецедентные и все еще продолжающиеся протесты по всему миру, провал «глобальной войны с террором» и, наконец, «арабская весна», заставили Запад внимательнее посмотреть на себя в зеркало. Последующие действия, такие как ослабление воинственной риторики, отказ от крупных войн с массовой мобилизацией войск, акцент на удары с помощью беспилотников и распространение теневых войн и тайных операций, «руководство из-за кулис» в Ливии и невмешательство в дела Сирии, избегание конфронтации с Россией любой ценой, несмотря на провокации во внутренней и международной политике, и намерение сделать Восточную Азию стержнем американской внешней политики – все это указывает на иную идейную платформу и свидетельствует об ином уровне зрелости. Романтическое представление о мире, демократии и государственном строительстве постепенно отходит в прошлое. По мере того, как окружающий мир с каждым днем становится все более гоббсианским с появлением разных действующих лиц и новых факторов, внешняя политика тяготеет к реалистичным корням. Ситуация все еще переменчива и непредсказуема и при любой методике анализа остается место для ошибки. В будущем предсказуемы тектонические сдвиги, но с уверенностью можно утверждать, что всеобъемлющая идея, лежавшая в основе либеральной и неоконсервативной риторики, которую мы здесь называем романтизмом, по всей видимости, будет в скором времени окончательно сдана в утиль. Это не означает, что надежда, оптимизм и идеализм мертвы, или что реализм снова будет главенствующим подходом.

Достаточно бросить беглый взгляд на последние два десятилетия  и разные идеологии, чтобы понять рассматриваемую историческую эпоху. Надо попытаться дать определение романтизму во внешней политике – как он, подобно классическому романтизму в английской литературе, объясняет не только риторику, но и действия Соединенных Штатов как государства. Наконец, попытаемся проанализировать изменения во внешней политике и стоящую за ними идейную платформу, а также высказать догадку, что ожидает нас в обозримом будущем.

Дебаты о международных отношениях в последние два десятилетия

Последнее десятилетие прошлого века и первое десятилетие нынешнего можно по справедливости охарактеризовать как романтический период в американской внешней политике. Он продолжался как при либеральном правительстве Билла Клинтона, так и при неоконсервативном правительстве Джорджа Буша-младшего. Романтизм в искусстве и литературе – это спонтанное движение, делающее акцент на иррациональных, эмоциональных и либеральных элементах, отвергающее порядок, равновесие и рациональность. Пожалуй, все эти аспекты нашли отражение в действиях США, их нерациональном отношении к постсоветской России как побежденному врагу – совершенно не таком, как к Японии или Германии после Второй мировой войны.

Можно отметить эмоциональную реакцию на события в Афганистане, которая выразилась в массовой мобилизации войск и ведении асимметричных боевых действий с негосударственным теневым противником, а также в попытках установить либеральную демократию в Ираке и Ливии. При этом продемонстрировано полное отсутствие знакомства с подлинной обстановкой в этих двух странах. Неприятие сложившегося порядка в Египте расчистило путь для анархии, а отсутствие чувства баланса проявилось в крайне спорном расширении НАТО, которое разрушило союз с Россией и спровоцировало реваншистские настроения в этой стране.

Видный ученый-реалист Стивен Уолт недавно написал статью, в которой перечислил все события, которые не состоялись бы ни при каких условиях, если бы американской внешней политикой в последние два десятилетия занимались реалисты. Прежде всего, Ливия и Ирак не подверглись бы интервенции, а «Аль-Каида» оставалась бы просто преступной организацией, и никакой войны с террором не было бы объявлено. Хотя Соединенные Штаты обрели значительную свободу маневра – резко возросла вероятность неудачного исхода этой войны, поскольку не были четко обозначены ее цели.

Беглый взгляд на литературу, посвященную международным отношениям, свидетельствует о том, что в рамках реализма постбиполярному миру в целом предрекалось мрачное будущее. Современный реализм, постепенно ставший господствующей идейной платформой во внешней политике Соединенных Штатов, фактически утвердился после сокрушительного провала Лиги наций в период между двумя мировыми войнами. Как отмечает Уильям Уолфорт, современный реализм начал развиваться в 1930-е гг. как реакция на крах мирового порядка, сложившегося после Первой мировой войны. Провал сотрудничества между великими державами после Второй мировой войны помог реализму утвердиться в качестве главенствующего подхода к теории и практике международных отношений в Америке. В эпоху холодной войны попытки сместить реализм с господствующих высот терпели неудачу из-за постоянного и упорного противостояния США и Советского Союза, хотя косвенная связь между событиями и теорией была бесспорной.

Однако окончание холодной войны, быстрый и внезапный, без единого выстрела, крах Советского Союза не удалось предсказать ни одному из теоретиков реализма. Эти события застигли их врасплох, как и весь мир. Джон Миршеймер, видный теоретик наступательного реализма, в своем очерке «Почему нам в скором времени будет не хватать холодной войны» (1990 г.), оплакивал утрату порядка и тот факт, что холодная война уступила место анархии в международных отношениях. Ибо необузданная анархия – это то, что Европа познала за 45 лет до холодной войны, война всех против всех – как главная причина вооруженного конфликта.

По мнению Миршеймера, мир вступил в стадию ничем неограниченных конфликтов, которые были свойственны политике великих держав Европы с 1648 по 1939 гг., когда интересы отдельных наций ставились выше стабильности, обеспеченной двухполюсным миром. Его пессимистические выводы группируются главным образом вокруг аргумента, что поскольку распределение военной силы между государствами является первопричиной конфликтов, мир в Европе с 1945 г., поначалу хрупкий, но со временем все более прочный, проистекал из трех факторов. Во-первых, это двухполюсное распределение военной силы на континенте; во-вторых, это примерный военный паритет между США и Советским Союзом; и, в-третьих, это тот факт, что каждая из этих сверхдержав имеет на вооружении колоссальный ядерный арсенал.

Миршеймер сосредоточился на некоторых классических аргументах реализма и пришел к выводу, что после окончания холодной войны Германия вернется к гегемонистским устремлениям. А в более позднем очерке, опубликованном в 1993 г. журналом Foreign Affairs, он пишет о том, что Украине не следует отказываться от ядерных боеголовок, и Германию также следует поощрить к обладанию возможностями ядерного сдерживания. Это позволит ей чувствовать себя в большей безопасности и обуздывать чрезмерный национализм внутри страны. Однако со временем данный аргумент оказался неверным, поскольку Германия успешно обуздала чрезмерный национализм, характерный для политики Центральной Европы с XVII века. Украина также мирно и без условий отказалась от своего ядерного арсенала, который на тот момент был третьим по величине в мире, хотя сегодняшние последствия отказа от такого крупнейшего средства сдерживания делают это решение, как представляется, все более спорным.

Главная критика идеологических шор реализма сводится к неспособности его приверженцев предвидеть окончание холодной войны, которое никоим образом не совпадает с их представлением о холодном, жестоком, циничном мире, где высшей истиной является государство и конфликты между государствами. Не могли они предвидеть и возникновения иных факторов, начиная с начала 1990-х гг., включая глобализацию. Однако, Кеннет Уолц, защищая точку зрения реалистов, утверждает, что смерть структурного реализма сильно преувеличена, а мир остается местом конкурентной борьбы – прежде всего, по причине расхождения национальных интересов. По его мнению, основные постулаты реализма по-прежнему верны; чтобы они устарели, придется изменить всю парадигму суждений относительно поведения разных стран.

Важно упомянуть еще одну точку зрения. Хотя ее вряд ли можно отнести к классическому реализму. Речь идет о стержневой идеологии, оказывающей все более сильное влияние на мыслителей во всем мире, особенно после терактов 11 сентября. Теория столкновения цивилизаций Сэмюэля Хантингтона, сформулированная в 1993 г., поначалу была воспринята учеными всего мира с глубоким скепсисом. Но после терактов против эсминца USS Cole, атаки исламистов на посольства США в Кении и Нигерии, войны в Чечне, обострения соперничества между Индией и Китаем и, наконец, после атаки на Всемирный торговый центр интерес к этой теории возродился с новой силой. Создалось впечатление, что именно эта теория наиболее точно описывает мироустройство после окончания холодной войны. Она учит, что конфликты будут происходить в мире не столько по идеологическим или экономическим мотивам, сколько из-за столкновения разных цивилизаций. Хантингтон опровергал взгляд на мир после окончания холодной войны, как на «конец истории» (этот аргумент Фрэнсиса Фукуямы мы еще обсудим). «Мировая политика вступает в новую фазу, – пишет он, – и интеллектуалы, не колеблясь, излагают свои догадки о том, какой она будет: конец истории, возвращение к традиционному соперничеству между национальными государствами и закат национального государства из-за противоречивого влияния племенного строя и глобализма. И это лишь некоторые идеи. Каждая из этих догадок отражает какой-то аспект формирующейся реальности, но при этом упускается из виду важнейший, центральный вопрос мировой политики – какой она будет в предстоящие годы».

Согласно его эпохальному труду, наш мир разделен на семь (или восемь в соответствии с пересмотренным изданием) основных центров цивилизации, и следующий этап конфликта будет культурным по своей природе. «Национальные государства останутся самыми влиятельными игроками мировой политики, но главные конфликты будут происходить между странами и разными группами цивилизаций», – писал он. «Столкновение цивилизаций – это поле боя будущего», – пророчил Хантингтон.

Наверно, ни одна политологическая теория не критиковалась так яростно, как теория столкновения цивилизаций Хантингтона. От экономиста Амартьи Сена, доказывавшего, что «многообразие» – наиболее общепринятая идея и ценность, до философа Эдварда Саида, отвергавшего отнесение арабского мира к одной цивилизации, а также обвинявшего Хантингтона, считавшего ислам монолитным блоком, в невежестве. Некоторые даже выставляли его человеконенавистником и расистом. Хантингтон ответил на либеральные теории Фукуямы и идею «конца истории» в 1993 г., в своем втором очерке. Однако, интересно отметить, что его теорию в отличие от западных политологов, поддержала происламистская группировка «Хизб-ут-Тахрир», продвигавшая идею создания всемирного халифата.

С учетом происходящего либеральная позиция до недавнего времени была более оптимистичной, о чем свидетельствует появление по окончании холодной войны, в начале 1990-х гг., фундаментального очерка Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории». В нем он объявил падение коммунизма в Восточной Европе и Советском Союзе конкретным доказательством того, что демократические, либеральные ценности возобладали над идеей холодной войны, и эпоха крупных идейных конфликтов, по сути дела, завершилась. Как указывает Роберт Кейган, большинство европейцев и американцев верили, что коммунистический блок, Россия и Китай, вступили на путь перехода к либеральным ценностям и демократии. Либеральный Запад приветствовал бывших противников, теперь разделявших общие с ним цели. Но с приходом исламизма, появлением негосударственных игроков, началом постмодернистских войн, асимметричных конфликтов и социальных средств массовой информации – факторов, изменивших мир до неузнаваемости и немыслимых в начале 1990-х гг. – либеральная идеология также стала объектом критики по всему спектру.

Со временем было выдвинуто два фундаментальных возражения против либерального мировоззрения. Азар Гат указывал, что его приверженцы не смогли просчитать возрождение и усиление великих держав, формирование полудемократических-полуавторитарных государств, таких как Россия и Китай. А Джон Аркилла отметил, что они не предвидели или не предотвратили появление исламизма, а также не предсказали революцию социальных сетей, которая привела к массовым беспорядкам на Ближнем Востоке. «От социальной революции на площади Тахрир в Египте до влияния Партии чаепития на американскую политику и движения «Захвати Уолл-Стрит» – сети без всякой внутренней иерархии и видимых лидеров оказывают серьезное влияние на общественную жизнь и политику», – утверждал Джон Аркилла, добавляя при этом: «Нынешняя разновидность “власти народа”, которая так убедительно дала о себе знать в прошлом году, открывает целую новую главу в истории человечества». Хотя предполагалось, что эта эпопея придет к логическому завершению после окончательного торжества демократии и капитализма свободного рынка, как считал ведущий ученый Фрэнсис Фукуяма, который какое-то время был также действующим политиком.

Впоследствии Фукуяма отстаивал свое мнение в двух очерках, категорически отрицая возрождение России и Китая в качестве великих держав и утверждая, что либеральная демократия и капитализм свободного рынка остаются единственно возможным путем в будущее. А в своем последнем очерке он истолковал «арабскую весну» и движение «Захвати Уолл-Стрит» как всплеск демократической волны. Признав наличие левых элементов и политики исламизма в этих движениях, он, тем не менее, попытался доказать их демократическую суть и, следовательно, безошибочность своего прежнего утверждения.

Другой точкой зрения является взгляд левых на окончание холодной войны, которую выразили Ноам Хомский и Арундати Рой. По их мнению, ничего не изменилось по существу, поскольку мир остается местом, где богатые эксплуатируют бедных, а такие движения как «Захвати Уолл-Стрит» – это следствие крайней несправедливости в современном мире. Они также раскритиковали одностороннюю внешнюю политику США и войну с террором, охарактеризовав ее как неоимпериализм, который по сути своей не изменился после окончания холодной войны.

 

Политический паралич и смерть романтизма

Возвращаясь к сегодняшним дням, можно сказать, что явный паралич символичен для американского внешнеполитического истеблишмента. Как указывал политолог Джон Мюллер, в обозримом будущем у внешней политики США проявится «иракский синдром», похожий на вьетнамский. После войн, длившихся целое десятилетие, у Америки просто не хватит духа для крупномасштабной интервенции куда-либо. В своей книге «Стратегический просчет: синдром Сомали и прямой дорогой к 11 сентября» Роберт Пэтман упоминает аналогичную ситуацию, когда администрация Клинтона страдала от отсутствия последовательного подхода к решению проблем, что привело к геноциду в Руанде и слишком запоздалой и половинчатой реакции на Балканский кризис. Однако сегодня мы сталкиваемся с иным, гораздо худшим положением. Явное смятение администрации Обамы, не знавшей, как реагировать на «арабскую весну», показывает, до какой степени неподготовлены аналитики Вашингтона, и насколько это опасно. У них не только нет внятной политики или подхода; пугает их неспособность хотя бы выразить или озвучить какую-либо дипломатическую инициативу.

Это объясняется тремя причинами, а именно: утратой склонности к каким-либо военным авантюрам, длительной рецессией в экономике, а также отсутствием у администрации ясного и четкого понимания ситуации. То, что военные авантюры не пользуются спросом, вполне понятно. Все советники президентской администрации знают, что предложить массовую мобилизацию войск президенту равносильно политическому самоубийству. После десятилетия массовой гибели американских подданных, двух крайне непопулярных войн, которые не принесли никакого видимого результата, борьба за «демократию и свободу» уже отошла на задний план. На умы молодых поколений, мировоззрение которых формировалось до или сразу после событий 11 сентября, оказало сильное воздействие перманентное состояние войны и угрозы терактов, и у них выработалась стойкая изоляционистская позиция и менталитет, не приемлющий никаких интервенций.

Пропал аппетит и на маломасштабные воздушные операции, вмешательство в региональные конфликты, установление зон свободных от полетов авиации или что-то подобное, так как дороговизна этих операций больно бьет по экономике, и их не так легко оправдать или объяснить электорату, так как не видно конкретных плодов или положительных итогов.

Последняя и самая важная причина отсутствия внятной политики заключается в непредсказуемости нынешней неустойчивой ситуации. К своему разочарованию американцы увидели провал военной операции в Афганистане, вызванный комбинацией трех основных причин: вероломство Пакистана, серьезные недостатки политического планирования администрации Буша (она не сконцентрировалась ни на одной конкретной войне и в результате провалила обе) и отвержение западных ценностей подавляющим большинством глубоко консервативного и феодального афганского общества. Американцы также недоумевали, почему их не приветствуют в Ираке в качестве освободителей. Все их расчеты оказались неверными. Об этом свидетельствует гражданская война в Ираке, начавшаяся сразу после свержения Саддама, и все большая наглость недемократического и проиранского правительства. При всей своей жестокости Саддам был противовесом Ирану в регионе и, следовательно, инстинктивно занимал просаудовскую позицию. Свергнув Саддама, США не создали в Ираке образцовую ближневосточную демократию и не смогли умиротворить возмущенных и чрезмерно подозрительных саудовцев.

С приходом «арабской весны» ситуация еще больше обострилась. Так может быть, Джордж Буш был прав? Можно ли сказать, что главная проблема Ближнего Востока в отсутствии «свободы», и что «весна» – проявление внутреннего стремления жителей Ближнего Востока к свободе? Понятно, что ответ на эти вопросы будет отрицательным, поскольку нам всем хорошо известно, что термин ошибочен по своей сути. Причины бунта в умеренном, образованном Египте или Тунисе были совершенно иными, нежели в Ливии с ее межплеменными распрями на этнической почве. Что же касается Бахрейна, Йемена и Сирии, то в этих странах столкновения носят религиозный характер. Но администрацию эти внезапные восстания и волнения застали врасплох, и она не знала, как реагировать. Поддержка протестующих в Египте и отстранение Мубарака от власти еще больше встревожило и изолировало саудовцев. Индия и Германия не поддержали ливийскую интервенцию, Россия и Китай также отнеслись к ней скептически, а конфликт в Сирии чуть было не привел американскую администрацию на путь прямого столкновения с Россией.

Наверно, нигде больше паралич этой политики не проявился так, как в Йемене и Бахрейне. В Йемене США продолжили удары с использованием БПЛА по «Аль-Каиде», которая начала ловить рыбу в мутной воде анархии, наступившей в этой стране после свержения Али Абдуллы Салеха. А в Бахрейне отказ Соединенных Штатов поддержать протестующих лишил их доверия широкой общественности. Как пишет Джеймс Трауб в недавнем анализе деятельности Обамы, это молчание в качестве политической линии может также быть опасным и привести к неожиданным издержкам. «Ошибка администрации Обамы заключалась в неуместном благоразумии», – заключил он. Джексон Диль подхватывает эту мысль в недавно опубликованной беспощадной передовице. «Самая большая неудача Обамы во время «арабской весны» не в том, что он встал не на ту сторону баррикад, а в его постоянных колебаниях. Он был последовательно нерешительным и сомневающимся уклонистом. В результате он настроил против Америки как режимы, находящиеся у власти, так и революционеров, добивавшихся их свержения, и тем самым бездарно растранжирил авторитет США», – пишет автор.

Отсутствие «убедительности» объясняется тем, что Обама был больше обеспокоен собственным переизбранием, и тем, что из этого хаоса не было никакого выхода, как заявляли сотрудники его администрации. Хотя на словах признавалась «потребность» в Сирии и за ее пределами в демократии, это нельзя сравнить с решительными действиями прежних администраций, которые неоднократно прибегали к военным действиям, отстаивая идеи свободы. После прихода к власти происламистских партий в результате революций в Тунисе и Египте, а также интервенции в Ливии администрация Обамы, похоже, осознала, что время упущено, надежда на установление процветающих демократий на Ближнем Востоке оказалась несбыточной мечтой. Теперь необходимо развивать деловое партнерство с новыми режимами. Новый подход будет отличаться рациональностью и никак не вмешательством или даже слабой надеждой на построение нового общества и экспорт ценностей, разве что в случае массовых и явных нарушений прав человека, и посягательства на интересы США. Сдерживание «Аль-Каиды» и «Талибана» в Афганистане, Пакистане и Йемене без государственного и общественного строительства – это второй стержень того же подхода к внешней политике. Эскалация ударов с помощью беспилотных летающих аппаратов в Пакистане без ясного оправдания или объяснения этих действий и ответа на запросы пакистанской стороны – еще одно проявление двунаправленной стратегии Обамы.

Высшая цель политики в Йемене, Афганистане или Пакистане – уничтожение лидеров «Аль-Каиды», лишение ее возможности планировать или осуществлять теракты, направленные против Запада и Америки. Теперь уже Вашингтон не слишком озабочен преобразованиями племенного и феодального общества или правами женщин в этих странах. Обама понял одну простую вещь, проявив реализм в духе Киссинджера. Поставки Россией зенитных ракет в Сирию не сулят мира. Неразбериха в Ливии сразу спровоцировала огромный поток беженцев в Италию и Францию, еще более ослабив эти страны, в том числе экономически. Из Сирии пока массового исхода не наблюдается, и это еще один убедительный аргумент против интервенции.

Разочарование в НАТО – еще одна характерная особенность внешней политики администрации Обамы. В своей заключительной речи на Мюнхенской конференции в феврале 2009 г. Роберт Гейтс сказал, что НАТО не выживет, если превратится в союз «тех, кто готов воевать, и тех, кто этого не желает». Далее он сказал: «Будущие политические лидеры США – люди, формирование которых происходило после окончания холодной войны, а не во время ее, как это было со мной – могут решить, что от американских инвестиций в НАТО нет должной отдачи…».

Хотя провозглашение Восточной Азии «стержнем» американской внешней политики явилось главным приоритетом, факты указывают на отсутствие радикальных изменений. Соединенные Штаты оставляют то же количество военных кораблей в тихоокеанской акватории и не собираются усиливать свою группировку в этом регионе или брать на себя роль лидера. На это указывают недавние действия США, которые явно полагаются на то, что Индия и Австралия будут «разгребать завалы» в Африке и Пакистане и сдерживать Китай на индийско-тихоокеанском театре военных действий. Сдержанная реакция на конфронтацию в Южно-Китайском море между филиппинскими и китайскими ВМС также сильно отличается от уверенного и доминирующего подхода двух последних десятилетий.

Точно предсказать будущий вектор американской внешней политики трудно, поскольку ситуация непредсказуема, все быстро меняется и развивается в разных направлениях. Многое зависит от того, кто победит на грядущих президентских выборах в США. Если к власти придет Митт Ромни, а его советником станет такой видный неоконсерватор как Джон Болтон, мы увидим возврат Америки к более дерзкой и конфронтационной внешней политике. Если Барак Обама будет переизбран на второй срок, это обещает проведение более отстраненной и реалистичной политики. Многое будет также зависеть от крупных игроков, таких как Иран и Россия. Иранский режим, который раньше был более гибким, ведет себя все более иррационально из-за различных проблем и внутриполитической борьбы между консерваторами и умеренными силами за место под солнцем. Россия постепенно возвращается к реалистичной и, я бы сказал, реваншистской внешней политике, которая либо еще больше загонит США в угол, либо, напротив, спровоцирует их на ведение опосредованных войн с Россией. Лишь ретроспективно мы сможем четко проанализировать внешнеполитическую направленность главной военной силы в мире, но одно ясно: никакого авантюризма ждать не приходится. Независимо от того, кто победит на предстоящих выборах, вашингтонские стратеги не будут рассматривать конфронтационный сценарий, связанный с массовой мобилизацией войск. «Риторика свободы» и активное продвижение демократии также на время отойдут на задний план. Хотя воздействие геополитики слишком огромно, чтобы позволить американцам вернуться к изоляционистской политике времен после окончания Первой мировой войны, это те геополитические силы, которые стали причиной смерти западного романтизма. Последний вряд ли оживет в обозримом будущем.

} Cтр. 1 из 5