Применение «жесткой силы» надо моделировать по-новому

11 марта 2013

Франсуа Эйсбур – президент Международного института стратегических исследований.

Резюме: Власть уже не является жесткой монополией какого-либо одного государства, и вообще государства и правительства

Прежде чем перейду к теме — одно замечание о расходах на оборону. Два года назад Соединенные Штаты тратили пропорционально к ВВП больше, чем Россия. Однако с этого года ситуация изменилась, военный бюджет США сокращается пропорционально ВВП, по мере того, как заканчиваются активные действия в Ираке, сворачиваются операции в Афганистане, по мере того, как этот военный бюджет вообще серьезно пересматривается. И в то же время, Россия является одной из крупных держав, которые имеют самый большой военный бюджет по отношению к ВВП.

Первое, как и Боб Блэквилл, скажу кратко: снижается роль ядерного оружия. В какой-то степени, но если Иран действительно примет решение заполучить ядерное оружие, превратится в региональную ядерную державу, то распространение ядерного оружия на Ближнем и Среднем Востоке станет неизбежным. Когда-то Талейран после того, как по приказу Наполеона расстреляли герцога Энгиенского, сказал: «Сэр, это хуже, чем преступление, это — ошибка». Иран ведь не просто естественный враг для многих суннитов, он хуже — он является конкурентом многих европейских держав. Еще Жак Ширак сказал это, и сказал совершенно не в духе дипломатического этикета, что если Иран дорвется до ядерного оружия, то любая страна этого региона, и Египет, и другие государства вполне могут стать обладателями того же. На Ближнем Востоке очень сложная ситуация. Мы вступаем в мир, для которого характерен парадокс сдерживания. Мы, пять ядерных государств, в основном остаемся приверженцами ядерного сдерживания, полагаю, что это наша основная стратегия, в то время как ядерное оружие продолжает расползаться. Выступая в Палате общин в марте 1955 г., Черчилль заявил: «Безопасность будет здоровым ребенком страха; а выживание — братом-близнецом полного уничтожения». Конечно, проблема состоит в том, что эта цитата про порождение терроризма может показаться слишком циничной, но тем не менее.

Второй вопрос, о взаимозависимости и использовании военной силы, это тот вопрос, который, собственно, был поднят послом У Цзяньминем. Можно говорить сегодня, что это не тот мир, который существовал до 1914 года. Конечно, мы все знаем, что взаимозависимость не предотвратила и Вторую мировую войну, и кто-то может утверждать, что экономическая конкуренция, борьба за ресурсы, наверное, подстегнули начало Первой мировой войны. Но мы также прекрасно знаем, по крайней мере, те, кто следил за экономической ситуацией, кто читал книгу Кеннета Рогоффа «В этот раз по-другому», что любой экономический кризис напоминает тот, с которым мы уже сталкивались раньше. Насколько действительно отличается нынешняя ситуация, достаточно отметить два основополагающих различия. Одно четкое, второе — не очень. Первое — это ядерная составляющая, и тот факт, что члены ядерного клуба, пять стран, обладающих ядерным оружием, продолжают вести прежнюю политику. Но есть и такой нюанс, который здесь прозвучал: Боб Блэквилл отметил, что вряд ли можно ожидать от человечества такого просветления, что одномоментно оно откажется от применения силы. Кто-то может возразить, что подобное просветление возникает постепенно: переход к отказу от вооруженной силы, от войн будет происходить поэтапно. В книге Стивена Пинкера «Добрые ангелы нашей природы» много говорится о причинах происхождения войн, и их последствиях. Возможно, не исключено возникновение такой исторической тенденции, при которой боевые действия, по крайней мере, между нормальными государствами, — станут немодными, некультурными. Можно ли строить надежды на достижение глобальной стабильности на этом тезисе? Наверное, можно, но не сейчас.

Что касается ведущих держав, которые используют вооруженные силы, я думаю, что и Алексей Арбатов, и Боб Блэквилл уже очень хорошо об этом сказали. Не буду повторять, лишь отмечу, что существует еще одно измерение: ведущие страны не только перестали так широко, использовать силу, как прежде, в предыдущие десятилетия и века, но прослеживается и историческая тенденция сокращения вооруженных сил всех ведущих государств, независимо от того, развитые ли это страны или страны с растущими экономиками. Численный состав вооруженных сил сокращается, это происходит и в Китае, и в России, и в европейских странах, естественно, и в США. Лучше всего это можно проиллюстрировать на контрасте: в 1950-е гг. Франция могла запросто послать 400-тысячный контингент в Алжир, американцы во Вьетнаме имели полмиллиона и еще 50 тысяч. Сейчас трудно представить, чтобы кто-то проводил столь масштабные операции с помощью вооруженных сил.

Здесь, собственно, вопрос не в том, что пропал аппетит к военным авантюрам, нет, — растущий жизненный уровень, меняющийся менталитет людей, затраты на одну единицу таких операций стали несопоставимы с тем, какими они были ранее. Даже меньшие контингенты стоят ныне гораздо дороже. Как следствие, удар-то можно нанести, скажем, по Ливии, как это сделали англичане и французы, можно войти в Афганистан, как сделали СССР в 1979 г. или американцы в свое время, но удержаться там — вряд ли. Можно какие-то анклавы удерживать, такие маленькие, как Косово, Босния, Абхазия, Южная Осетия, но если вы хотите закрепиться в Афганистане, то потребуется 600-700 тысяч солдат. А их взять неоткуда, никто их там не разместит.

Поэтому «жесткая сила» сейчас зависит от многих других параметров. У нас есть возможность нанести удар, но нет возможности закрепить успех. Поэтому использование силы, «жесткой силы», со стороны великих держав сокращается.

Конечно, мы сохраняем ядерное оружие для сдерживания, для обороны, может быть, для нанесения удара. Наверное, вы не удивитесь, если я скажу, что французы, в общем-то, достаточно долго и кропотливо принимали решение в отношении Ливии, потому что прекрасно понимали, что нанести-то удар можно, но не более того.

В этом ограниченном контексте мы видим, что возникают вопросы совершенно иного качества. Сергей, в своей работе вы поднимаете вопрос в отношении того, что уменьшение «жесткой силы» происходит потому, что она больше не служит полностью интересам удержания власти. Конечно, очень трудно удержаться от того, чтобы не сказать «да, это так», но следует пояснить. Во-первых, глобализация привносит совершенно новые элементы. Когда «Аль-Каида» нанесла удар 11 сентября 2001 г., Совбез ООН единогласно и в тот же день принял резолюцию, квалифицировав это как вооруженное нападение в рамках статьи 16  Устава ООН. Я не помню какого-либо прецедента, чтобы наносило удар не государство, и это признавалось нападением на другое государство. На стратегическом уровне «Аль-Каида» стала в 2001 г. первой. Ультрарадикальные силы, несколько миллионов, несколько сот тысяч, вооруженных «калашниковыми», могут уничтожить миллионы людей, включая детей. Таким образом, власть уже не является жесткой монополией какого-либо одного государства, и вообще государства и правительства.

Некоторые государства, не все, конечно, но некоторые, наверное, намеренно отходят от таких ключевых моментов, связанных с проведением военных кампаний. США применили массированное вторжение и в Ираке, и в Афганистане. Кстати, возникает очень интересный момент: во время иракской интервенции и в Афганистане вооруженным силам серьезную  помощь оказывали частные компании. Даже ООН иногда нанимает частные компании для проведения тех или иных операций. И это привлечение частного сектора также размывает само понимание «жесткой силы» как монополии государства. Сами государства сталкиваются с проблемой обеспечения своей способности координировать, применять собственные «жесткие силы». Недавно международная группа составила доклад по ситуации в Южно-Китайском море. Не берусь утверждать, правы они или нет, но они хорошо аргументировали тем, что одна из проблем в Южно-Китайском море – это наличие, по крайней мере, в Китае девяти организаций, которые могут проводить такие самостоятельные вооруженные действия.

И в заключение по «жесткой силе»: какие мы можем дать рекомендации? Во-первых, никто от жесткой власти или силы не откажется, ни Франция, ни Россия, ни США, ни Китай. Во-вторых, если вы укрепляете жесткую власть, то не надо делать это до такой степени, чтобы ослабить другие компоненты власти или силы. Помните, что произошло с Советским Союзом? Наверное, если есть анклавы, опыты применения «жесткой силы», то, конечно, их можно использовать, развивать, но это не главное. А третье — то, что относится ко всем развитым странам, когда они рассматривают вопрос «жесткой силы». Необходимо сфокусироваться на тех элементах, которые совпадают с процессами глобализации, а не идут с ними вразрез.

Что я имею в виду? Когда вы закупаете вооружения, вы обычно сталкиваетесь с двумя противоположными явлениями. Быстро возрастающая стоимость любой платформы оружия, есть закон, который сформулировал Норман Августин: стоимость платформы, на которой строится та или иная система вооружений, удваивается с каждым поколением, будь то самолет, танк или еще какая-то система вооружений. То есть, количество информации, определенные единицы стоимости, времени удваиваются – такая информация удваивается каждые полтора года. Но есть и второй закон, который гласит, что необходимо именно адаптировать систему вооружений под быстро развивающиеся информационные системы. К сожалению, в Европе и в России, мы в основном придерживаемся Закона Августина, но не реальных законов войны. И тот и другие верны, думаю, успеха достигнет тот, кто маневрирует между ними, в моделировании применения «жесткой силы». Военно-промышленный комплекс: у нас также есть подобные группы — в США есть г-н Маккейн, который представляет такую группу, все они ориентируются на Закон Августина. Но игнорируя второй закон адаптации системы вооружений под быстро развивающиеся информационные системы, государства не должны сдавать свои права на «жесткую силу» каким-то частным компаниям, частному сектору. Вот этого не стоит делать ни в коем случае.

} Cтр. 1 из 5