Поиск соседа: с Россией, но не в России

30 декабря 2013

Тедо Джапаридзе – советник премьер-министра Грузии по внешним связям.

Резюме: Более двух десятилетий Грузия не может найти себе место в своем регионе. Ближайший вызов – это такая региональная архитектура, которая бы не исключала, но и не предполагала ведущей роли России.

Более двух десятилетий Грузия не может найти себе место в своем регионе. Ближайший вызов – это такая региональная архитектура, которая бы не исключала, но и не предполагала ведущей роли России. Возможно, «с Россией», но точно не «в России» – такова рабочая установка и преобладающее мышление. Увы, эта цель остается ускользающей и труднодостижимой.

«С Россией?»

В начале 1990-х гг. во всем бывшей социалистическом блоке зазвучали такие слова как независимость, демократизация и европеизация, причем они мало отличались друг от друга по смыслу. «Возвращение в Европу» было подобно марафону с отстающими и лидерами. Шла постоянная гонка за членство в ЕС, при этом Европейская комиссия публиковала отчеты о «прогрессе» или «трудностях». В этой однонаправленной гонке к прогрессу мерилом успеха было принятие «общих правил» Евросоюза. Грузия добровольно встала на этот путь гармонизации «с Европой», даже несмотря на позицию самого Старого Света. Но с Европой не означало против России.

Какое-то время казалось, что Грузия и Россия двигались по Евроатлантическому пути параллельными курсами. Что касается партнерства в области безопасности и обороны, то Грузия присоединилась к Партнерству НАТО по программе мира в марте 1994 г., а Россия последовала за ней в июне. Более того, Россия участвовала в Постоянном объединенном совете при НАТО; когда было объявлено о создании бесполетной зоны над Боснией, и введено эмбарго на поставки вооружений, правительство Бориса Ельцина оказало давление на Белград, потребовав остановить кровопролитие в Сараево в 1994 году. Москва играла по правилам евроинтеграции. Что касается политической кооперации, то Тбилиси и Брюссель инициировали Соглашение о партнерстве и сотрудничестве (СПС) в 1996 г., а заключили его в 1999 году. Ирония в том, что Россия опередила Грузию в этом отношении, заключив соглашение СПС уже в июне 1994 года. Если говорить словами Черчилля, Россия еще не была «в Европе», но уже казалась «ее частью».

По всей видимости, были веские основания считать, что Россия могла пойти путем настоящей Евро-атлантической интеграции, особенно пока на посту министра иностранных дел находился Андрей Козырев. На вопрос, почему этого не произошло, не может быть подходящего объяснения. Не совсем понятно, в какой именно момент поезд евроинтеграции сошел с рельс, когда выбор между Европой и Москвой стал взаимоисключающим для Тбилиси.

Во-первых, что-то неладное случилось с переходной экономикой. В 1990-е гг. политический курс, основанный на программах «революционных» реформ в экономике, дипломатии, нормотворчестве и институциональной сфере, привел к настоящему шоку. И Грузия не стала исключением. Находясь в состоянии социально-экономической прострации, когда ВВП откатился на уровень 1950-х гг., Грузия пыталась развивать современную государственность с помощью официальной помощи в развитии (ОПР). В 1996 году ВВП Грузии на 10% состоял из ОПР, а ее внешний долг достигал примерно 45% ВВП (Всемирный Банк). В этом смысле реформаторское рвение для Грузии было для нее вопросом выживания.

В конце концов, Россия проводила аналогичную политику, хотя и в несколько ином контексте. В преамбуле к Соглашению о партнерстве и сотрудничеству (СПС) с ЕС содержались стандартные фразы о том, что главная цель подобного соглашения – поддержать политику перехода к либеральным ценностям, проводимую посткоммунистическим правительством. Евросоюз наделялся моральным авторитетом для руководства этой программой как в экономике, так и в политике. И казалось, что в этом процессе Россия была одной из многих, без статуса великой державы. Хотя такой подход был полностью принят Грузией, в России он вызвал негативную реакцию во многих слоях общества. Россия хотела быть исключительной, хотя таковой не являлась. Главное в том, что, принимая либерализацию в экономической сфере, Москва болезненно реагировала на либерализацию в политической сфере.

Если рассматривать все в контексте, то признание российской исключительности было проблематично из-за самовосприятия Европы. В Балтии бывшие советские республики стремились оставить прошлое позади и восстановить свою европейскую идентичность. А на южных рубежах бывшей советской империи свою идентичность искала Грузия, имевшая выход к Черному морю. Именно тогда Тбилиси вплотную подошел к переосмыслению своей роли в регионе и формулировке тезиса «с Россией», но «не в России». Это понятие оформилось в 1992 г., когда создана Организация Черноморского экономического сотрудничества (ОЧЭС). Сегодня Черноморский регион как политическая целостность многим кажется экзотикой, но он выходит за рамки тех карт, которые являются плодом определенных политических представлений.

С точки зрения ЕС, этот регион является родным для «Новой Восточной Европы» (Молдова, Украина), государств, готовящихся к присоединению (Западные Балканы), кандидата на присоединение (Турция), стран Юго-восточной Европы (Болгария, Румыния) и Греции. С российской точки зрения Черное море объединяет Содружество независимых государств плюс Грузия (СНГ+), трех стран-членов ЕС (Болгария, Греция и Румыния) и посткоммунистические страны, которым удавалось избегать влияния Москвы даже во времена холодной войны (Албания, Сербия). Если обобщить все вышесказанное, то черноморская регионализация не соответствует ни европейским, ни российским представлениям о данном регионе. Но именно в те годы (1990-е гг.) Грузия ближе всего подошла к тому, чтобы быть «с Россией», но не «в России».«Не в России»

Региональная конфигурация «с Россией», но не "в составе России" сегодня уже, похоже, немыслима. Ответственность лежит на обеих сторонах. С одной стороны, на протяжении всего процесса расширения ЕС Россия оставалась «сильным чужаком». Хотя проект европейской интеграции, как таковой, никогда не был явно или открыто антироссийским, официальные лица Европейского союза неустанно повторяли о существовании «прерогатив безопасности», которые диктовали необходимость вывести постсоветские страны из соглашений в области совместной безопасности и обороны за счет их вливания в европейское сообщество. При этом они часто ссылались на политическую нестабильность в России. С другой стороны, в Москве с 1994 по 2005 г. можно было наблюдать эффект замкнувшегося круга. Кремль проделал путь от явного отказа от имперской миссии России в эпоху Ельцина (1994 г.) и представления СНГ в качестве организации, родственной Британскому Содружеству наций, до утверждения Путина о том, что распад СССР, а вовсе не Вторая мировая война или Холокост, стал «величайшей геополитической катастрофой века" (2005 г.).

Вопрос стал еще более проблемным, когда к поезду переходного периода прицепили вагон под названием «безопасность». В 1990-е гг. НАТО считалась прихожей ЕС. Но после событий 11 сентября 2001 г. институциональная повестка НАТО сдвинулась с традиционного сотрудничества в сфере обороны к обороне и безопасности, включая асимметричные угрозы, требовавшие организационной и оперативной совместимости для обеспечения безопасности населения. Понятно, что координирование политики на этом уровне однозначно вводило в повестку дня НАТО тему «оперативной совместимости и взаимодействия демократий», хотя отношения между партнерами стали несколько натянутыми после шпионских скандалов и разоблачений. Суть же дела в том, что в России процесс евроатлантической интеграции постепенно стал восприниматься как ее окружение.

Либеральные мыслители на постсоветском пространстве все еще мечтают о вовлечении Москвы в евроатлантическое пространство (Заключительный отчет по Евроатлантической инициативе в области безопасности, 2012 г.). Знаковые стратегические мыслители, например, Збигнев Бжезинский, по-прежнему доказывают, что будущее России – скорее с Западом, чем против Запада. Стратегический аргумент, то и дело выдвигаемый в пользу России, даже несмотря на ее нынешнюю позицию, состоит в том, что социально-экономическая, инфраструктурная и оборонная нить, связывающая Брюссель с Москвой, достаточно крепка, чтобы гарантировать общие европейские блага –  от режима правового регулирования в области охраны окружающей среды до общей инфраструктуры и безопасности. Но в Москве, похоже, никто не внемлет этому призыву.

Что же случилось? Началом определенного разрыва и охлаждения отношений стало Косово. Историческая неудача заключалась в том, что событие, породившее ощущение дипломатического позора в Москве, примерно совпало с экономическим кризисом. Драматические события 1998 года в России с галопирующей инфляцией, массовой безработицей, крахом банковской системы хорошо известны, как и реакция Евгения Примакова, который год спустя в 1999 г. распорядился развернуть в обратном направлении самолет, летевший в Вашингтон, получив известие о том, что бомбежка Косово вот-вот начнется. С того времени связь между внутренним кризисом и образом России, дающей должный отпор, стала определять новую политическую мораль.

Москва отвергла моральный авторитет Евросоюза, опубликовав собственную среднесрочную стратегию, в которой говорилось, что Россия не стремится к ассоциации с ЕС или присоединению к нему на асимметричных условиях. Как только Путин занял президентское кресло, в России стали доминировать правые националистические настроения. Акцент делался на желательности возрождения империи. Элементы ностальгии по советскому прошлому сочетались с органичным национализмом панславистского и православного толка, а также с ирредентизмом «Большой России».

По этой логике Запад воспринимается как перманентная угроза для российского государства, а значит, и цивилизации. Согласно данному мировоззрению, которое поначалу было маргинальным, понятие «Евразия» одновременно противопоставляется «Европе» и «Атлантическому порядку». Сама по себе Евразия не подвергается детальному анализу, но изображается цивилизационным аутсайдером, страдающим от серьезного этнического, биологического и духовного кризиса. Единственная надежда для Евразии, согласно этим идеологам – контрнаступление под руководством России. Сегодня неоевразийство – это мейнстрим в правительственных и научных кругах, а также среди творческой интеллигенции.

Это движение, наверно, набрало силу во время «цветных революций». Одна из причин, вне всякого сомнения, кроется в убеждении, что планы по либерализации, как по мановению волшебной палочки, приводят к активизации гражданского общества, особенно с учетом подстрекательства из-за границы. И это рождает предателей нации. Действительно «Отпор!» (Сербия), «Кмара» (Грузия) и «Пора» (Украина) были транснациональными движениями, взаимно обогащая друг друга тактико-стратегическими экспертными знаниями, а также финансовыми средствами. В России эти движения быстро заклеймили как инструменты влияния Запада, особенно на Украине и в Грузии, оправдывая тем самым конфронтацию в духе холодной войны: диалог Россия – НАТО был приостановлен. Российские стратегические бомбардировщики совершали учебные полеты у берегов Венесуэлы, а в 2008 г., после Бухарестского саммита НАТО, произошло вторжение российских войск в Грузию. Однако один вопрос так и остался без ответа: почему толпы людей присоединяются к этим движениям?

В каком-то смысле у евразийства есть что-то общее с другими движениями в Европе, протестующими против глобализации и призывающими вернуться к национальной государственности. Разница только в имперском размахе. С одной стороны религиозная риторика используется в качестве инструмента для охвата более широкой общественности, в том числе за пределами России. Например, президент Путин решил недавно посетить Украину по случаю празднования 1025-летней годовщины массового крещения, ознаменовавшего консолидацию Киевской Руси – средневекового государства, на базе которого впоследствии образовалась Российская империя. Вне всякого сомнения, он хотел подчеркнуть культурное и духовное братство двух народов.

С другой стороны, это движение не отвергает националистическую риторику, санкционируя транслируемые по телевидению ритуалы охоты на ведьм – в основном, против жителей Кавказа – чтобы усиливать мораль «мы против них». При этом государство выступает высшим гарантом безусловного согласия между разными этносами.

Как ни печально, это идеологическое движение сегодня правит бал в российском истеблишменте. Валдайский форум в сентябре этого года был посвящен «стратегиям сохранения нашей идентичности в быстро меняющемся мире». Выступив на церемонии открытия, президент Путин приветствовал наследие российской «государственной цивилизации», предложив «евразийскую интеграцию» в качестве мечты и достойной цели, достижение которой сделает «все постсоветское пространство независимым» от Запада, но не от России – центра мирового развития – «чтобы оно больше не оставалось на задворках Европы и Азии».

Главное здесь в том, что с учетом этого глубинного кризиса идентичности в России давно стало понятно, что, несмотря на общую отправную точку, траектории российской и грузинской внешней политики неизбежно разойдутся. В последние 20 лет столкновение России с другими политическими системами в большом черноморском регионе неизменно принимают форму «негативной обусловленности».«Территориальная обусловленность»

Сначала возникла территориальная обусловленность. Получив независимость, Грузия почти сразу столкнулась с фактическим отделением Южной Осетии, а затем Абхазии в 1990–1993 годах. Российская финансовая помощь, военная техника и материально-техническое снабжение сыграло важную роль в поддержке этих сепаратистских сил. Впоследствии, в разгар гражданской войны в Грузии (1993 г.), российские войска пригласили защищать власть президента Шеварднадзе от попыток государственного переворота. Эта интервенция была осуществлена на определенных условиях: Грузия должна была вступить в СНГ и принять сухопутные российские войска, что накладывало определенное вето и ограничивало суверенитет Грузии.

Ни одно из этих грузинских событий не происходило в отрыве от общего контекста. В начале 1990-х гг. на Северном и Южном Кавказе вспыхнули ряд этнических междоусобиц. Эти события вскоре попали в категорию «замороженных конфликтов». Термин родился на Кавказе и в бывшей Югославии. До наших дней юридические дебаты о праве народа на отделение и самоопределение далеко еще не окончены. С точки зрения практика, этот термин означает войны, которые пока еще не завершились подписанием мирного договора, но продолжаются в вялотекущей форме – в ожидании все время ускользающего урегулировании вопроса об окончательном статусе», хотя подобные попытки постоянно предпринимаются.

Теоретически «размораживание» народа, предположительно после холодной войны, порождает патриотические чувства и спрос на самоуправление. Это обычно вызывает противодействие со стороны других этнических групп, что приводит к возникновению ситуаций, требующих вмешательства извне. Подобное понимание процессов «замораживания» и «размораживания» довольно поверхностно. 

Опираясь на это поверхностное понимание, некоторые люди доказывают, что в 1989 г. изменилось восприятие государственности их политическими лидерами, и что принцип титульной нации – единственное прочное основание для демократий в «размораживающемся мире». Конечно, если бы эта гипотеза применялась в ином контексте за пределами постокоммунистических стран, то можно было бы усомниться в демократическом статусе 90% демократий мира, включая такие страны как Швейцария или Финляндия. Более убедительная гипотеза состоит в том, что межэтнические столкновения – часть более широкого политического контекста происходящих в мире размежеваний: между Церковью и государством, городами и деревнями, социальными классами и т.д. Однако в условиях проведения лишенной здравой сути и здравого стержня социально-экономической политики, в которой преобладает одна единственная повестка, столкновения на религиозно-этнической почве становятся удобным инструментом для установления тесной связи с политически отчужденным «антигражданским» обществом, поскольку таят в себе возможности массовой политической мобилизации и сосредоточения власти.

Но помимо внутриполитических факторов, имеется и внешнеполитическое измерение. Империи с доминирующей нацией, такие как Россия, будучи не в состоянии представлять или защищать интересы «других», развили у себя способность настраивать одну национальность против другой. Эта политика уходит корнями в наследие советского периода, и начало ее было положено в период между двумя мировыми войнами. Как доказывают другие авторы, Россия играет в эту игру, отказывая внешним державам в доступе к данному региону, ценой развития зависимости от менее, чем надежных властных конгломератов на местах, в конкретных конклавах, для сохранения контроля в своих руках. Во многих отношениях это византийская модель управления.

В этой схеме нет места для российской политики добрососедства. Используя кнут в большей или меньшей степени (и отказываясь от пряника), Москва сохраняет право вето в «ближнем зарубежье». В процессе постоянно идущих и далеких от завершения «переговоров об окончательном статусе» Россия представляет себя «миротворцем», восседая в председательском кресле за столом переговоров. Но за подобную привилегию нередко приходится расплачиваться рублями или нефтью и газом.

Энергетическая обусловленность

В таких анклавах как Приднестровье, где целая экономика основана на постоянно нарастающих неплатежах за природный газ, поставляемый Россией, которые предположительно могут быть в будущем покрыты «четвертой стороной» в контексте урегулирования окончательного статуса этой территории, цена может достигать миллиардов долларов. Она является следствием субсидирования горючего для отопительных целей, во имя достижения социально-экономической гармонии, в сочетании с производством стали, которое в противном случае было бы неконкурентоспособным. Между тем, конгломерат местной знати – это фактически государство в государстве. Если Россия перестанет субсидировать местную экономику, приднестровский режим, экономика и олигархия распадутся или, как минимум, в Приднестровье начнется неразрешимый политический кризис. Но такова цена влияния Москвы.

В данном случае идейная приверженность евразийству снова становится актуальной, поскольку этот термин часто используется вкупе с термином «геополитика». Неотъемлемая часть геополитического дискурса –  энергетическая политика. Согласно «Энергетической стратегии России до 2020 года» Российской Федерации (август 2003 г.), «та роль, которую страна играет на мировых энергетических рынках, в значительной степени предопределяет ее геополитическое влияние». С этой целью президент Путин национализировал нефтегазовую отрасль, начав с расчленения ЮКОСа.

Результатом стало появление гигантского государственного сектора, органически связанного с Кремлем, о чем свидетельствует постоянная ротация между эшелонами генеральных директоров государственных компаний и высокопоставленных чиновников. В общем и целом это означает, что множество денежных средств, которые можно было бы инвестировать в государственный сектор или даже конкретные отрасли экономики, связаны с особыми политическими интересами стратегической значимости. Это дорогостоящий метод, но он вполне прибыльный с точки зрения отстаивания особых интересов.

В поисках соседа

Таким образом, Россия оказалась в ловушке непредсказуемой внешней политики особых интересов и идейных шор. И Грузия также оказывается в этом капкане, будучи символом, объединяющим евразийцев, но, к счастью, менее привлекательным для групп, объединенных особыми интересами. В итоге получается, что проблема, в основном, идейная.  Тбилиси, не без доли собственной вины, не воспринимается в России в истинном свете, но исключительно с точки зрения того, что он имеет в виду. К счастью, вопрос о цене – не главный в повестке дня. Тем не менее, Россия не развивает отношения с Грузией как с суверенной нацией, отдавая на откуп популистам создание дипломатического образа этой страны и его значения. В конечном итоге, с российской точки зрения, побочные издержки имеют место. Сохранение контроля над такими странами как Грузия всегда дается дорогой ценой. Экономический кризис почти сразу приведет к внешнеполитическому или, возможно, даже к внутриполитическому кризису, поскольку византийский стиль управления используется также для удержания в подчинении некоторых регионов внутри России. В интересах как России, так и Грузии избежать такого кризиса любой ценой. Грузия по-прежнему в поисках регионального якоря, с Россией, но не в составе России. Это может стать общей целью.

} Cтр. 1 из 5